Я не знала, что ответить. Наконец промямлила:
– Спасибо, конечно. Спасибо за поддержку, Уильям.
Он сжал мою руку крепче.
– И все же вижу, что-то не так.
– Просто пойми, каково мне. Ты получишь диплом инженера-строителя, будешь проектировать новые здания в Манчестере. Может быть, разработаешь какой-то классный мост, который избавит город от пробок или придумаешь новый тип жилья – не такого урода, как Полумесяцы, а что-то действительно стоящее. Йен Кертис не только стал иконой нашего поколения, он еще и нуждающимся помогал. Из твоих же журналов прочитала, как он работал с инвалидами, которые на хрен этому городу не сдались, – тут я почувствовала, как мое обостренное чувство справедливости уводит меня от темы и усилием воли вернулась к своей мысли – даже раздолбай Холден Колфилд, и тот хотел ловить детей над пропастью во ржи. А я? Чем и кому я могу быть полезна? Я не умею ничего. Неужели правда придется идти на фабрику, чтобы эксплуатировать рабочих и отшивать никому не нужное дебильное тряпье?
– Мне кажется, Флоренс, ты не замечаешь в себе главного.
– И чего же? – я машинально толкала по столу пустую чайную чашку, попеременно ловя ее то одной, то другой рукой.
– У тебя большое сердце. Ты остро реагируешь на любую несправедливость. Кто-нибудь другой на твоем месте даже не задумался бы о несчастном случае с Маргарет. Но судьба незнакомой девушки оказалась для тебя важнее твоего собственного благополучия. Как думаешь, почему твое высказывание напечатают в фэнзине?
Я пожала плечами.
– Не хватило статей, чтобы заполнить полосы?
Уильям улыбнулся теплой улыбкой.
– Потому что оно искреннее. Вот этим и занимайся, Флоренс. Говори о проблемах этого города. О несправедливости. Об угнетении. О тех, кто попал в беду. О недостатках политической системы. Говори, что чувствуешь. Слова обладают силой. А слова, сказанные от сердца, сильнее вдвойне.
Я замерла, слушая его речь. Ощущение, что я погружаюсь в бездну, неожиданно ушло.
***
– Ну и что ты решил? – Эмма Уайт пристально всматривалась в черты лица мужа, ставшие такими родными за девятнадцать лет брака. Как же это она не замечала раньше, как по-доброму смотрят его глаза? А эти морщинки на лбу, они ведь недавно появились? Или были уже давно?
– Я хотел бы вернуться.
– Но с одним условием. И оно тебе не понравится, – печально добавил Оскар.
– С каким?
Некстати подошел официант и стал рассказывать о вариантах обеденного меню.
– Несите то, что чаще всего заказывают, – отмахнулась Эмма – и два бокала Шардоне восьмидесятого года, пожалуйста.
– Раньше ты не пила вино днем.
– Раньше все было иначе. Так что за условие?
– Мы продадим фабрику. И обеспечим Маргарет достойное будущее.
– Ты, верно, шутишь!
Оскар ожидал бурной реакции, но ее не последовало. Похоже, жена действительно не осознала, что он это всерьез.
Он заерзал на стуле.
– На такие темы я не шучу, любимая.
Это внезапное слово пронзило Эмму сильнее, чем предыдущая реплика мужа. Поправив привычным движением идеальную укладку, она ответила, пытаясь сохранять контроль над эмоциями.
– Твой порыв благородный, конечно. Но на что мы будем жить? И ты в курсе, что Флоренс завалила экзамены? Лучше бы ты беспокоился о родной дочери так, как печешься о незнакомой работнице из цеха.
– То есть как, завалила?.. – тут уже Оскар почувствовал, что его выбило из колеи.
– Жил бы с нами, знал бы, как! – вскинулась Эмма.
В это время официант подошел, чтобы подать обед. Эмма и Оскар молча смотрели, как он сервирует их стол, демонстрирует початую бутылку вина и разливает его по бокалам.
Дождавшись его ухода, Оскар продолжил:
– Только давай без нападок, ладно? Если мы не хотим все разрушить окончательно, надо научиться вести себя как партнеры, а не как конкуренты. Мы ведь были раньше партнерами, помнишь? Когда только начинали вести бизнес.
Эмма помнила. Еще она помнила, как была недовольна ее мать, когда, по ее мнению, Эмма давала слабину. В голове до сих пор звучали ее наставления:
Она затрясла головой, чтобы отринуть неприятные воспоминания. Ей пришлось стать сильной. Пришлось взять все в свои руки. Не могла же она допустить, чтобы дело жизни ее родителей прогорело? И теперь Оскар просит продать его?!
– Ты же знаешь, что я не могу продать фабрику, – тихо, но твердо сказала она.
– Тут ты ошибаешься, дорогая. Ты можешь. – Оскар постучал себя по виску. – Все твои ограничения – только здесь.
***
Наступила суббота, тринадцатого июня – день моего рождения. Я сказала маме, что не хочу отмечать. Но она была непреклонна – такая важная дата, совершеннолетие. Бабушка с дедушкой обязательно заедут на праздничный обед. Папа, конечно же, тоже зайдет. Не хочу ли я пригласить Оливию? Нет, вряд ли она захочет прийти.
Я сидела за письменным столом и пыталась сосредоточиться на статье. Вчера я побывала в редакции фэнзина. Если можно так сказать, конечно. Ведь редакцией оказалась чья-то квартира. Кэт и Лиз объяснили мне, что постоянного места сбора нет. Верстальщики и главные редакторы работали над номером там, где придется. А когда все было готово, журнал печатался на типографских машинках или снимались копии на копировальных устройствах. Минимальная стоимость номера назначалась, чтобы покрыть расходы на производство. О том, чтобы автор мог что-то заработать, и речи не шло. И тем не менее, я сразу же согласилась стать автором «Городского Веселья». Кэт и Лиз дали понять, что хоть денег я и не заработаю, есть все шансы заработать кое-что получше – опыт и репутацию. Так что я пообещала сдать две статьи на следующей неделе. Одна статья на социально-общественную тематику – о фабриках Манчестера; вторая для раздела культуры – репортаж с сегодняшнего концерта «New Order», который я планировала посетить. Я еще раз пробежала глазами по пунктам, которые мы с Лиз набросали для первой статьи:
Из всех пунктов статьи самостоятельно я могла справиться только с третьим. Для того, чтобы написать обо всем остальном, нужно было ехать в библиотеку – поднимать архивы, искать книги. Что ж, в понедельник с утра этим и займусь. А пока я хотела написать то, что было мне по силам. Но мама не дала мне такой возможности. Постучав в комнату, она приоткрыла дверь и сказала:
– Флоренс, помоги мне накрыть на стол. Бабушка с дедушкой и папа уже скоро приедут.
Вздохнув, я отправилась организовывать праздник, который совершенно не хотела отмечать.
***
– Еще десять минут, и будет готово. Не знаю, Оскар, стоит ли нам дарить ей деньги, – Эмма захлопнула духовку и сняла кухонную рукавицу.
Муж стоял рядом со стаканом воды в руке.
– А что ты предлагаешь ей подарить? Кулек с конфетами? Плюшевого мишку? С сегодняшнего дня наша дочь – совершеннолетняя. Может делать, что хочет. Мы не сможем отгородить ее от реальной жизни, как бы нам ни хотелось.
– Ты прав, – задумчиво ответила Эмма – вообще, для меня это грустный праздник. Но я рада, что ты здесь. И знаешь, я подумала о том, что ты сказал тогда за обедом.
– И ты что-то решила? – Оскар затаил дыхание.
– Да, решила. Мы продадим фабрику.
Стакан выскользнул из рук, со звоном разбившись о пол. Но никто не обратил на это внимания. Оскар обнял жену.
***
На кухне что-то разбилось. Я зашла посмотреть, все ли в порядке и увидела обнимающихся родителей. Что ж, этот день хотя бы принес что-то хорошее. Я тихонько ретировалась, стараясь не нарушить особый момент.
***
Не зря мне не хотелось праздновать. Мы сидели в столовой, поглощая праздничный обед. Мама постаралась на славу – томленая телятина с картофелем и йоркширским пудингом в ее фирменном соусе. Сначала все было довольно мирно: все нахваливали обед. Однако от бабушки с дедушкой не укрылось, что я завалила экзамены. И если дедушка не проявлял каких-то особых эмоций, то с бабушкой все было иначе. Как ни старалась она выглядеть веселой, то и дело я ловила на себе ее озабоченные взгляды. Наконец она не сдержалась:
– Флоренс, детка, что же ты думаешь делать?
Я изобразила дурочку.
– Думаю, возьму еще добавки. Уж очень вкусно, ма!
– Спасибо, дорогая! Для тебя старалась, – мама улыбнулась мне.
К сожалению, моя попытка уйти от темы не удалась.
– Нет, сахарочек, я говорю о твоих экзаменах, – бабушка не унималась. – Оскар сказал, ты провалилась! Что же теперь будешь делать?
– Поработаю на фабрике, – ляпнула я, чтобы она от меня отстала. Про то, что я решила писать для журнала, говорить пока не хотелось. Во-первых, работа все равно была неоплачиваемой. Во-вторых, в глубине души я боялась, что не справлюсь.
– Ты же говорила, что ни за что не пойдешь к нам с отцом! – воскликнула мама.
Я растерялась, не зная, что сказать. Но тут папа огорошил всех нас:
– Это уже не важно. Мы с Эммой приняли решение. Мы продаем фабрику.
– Что? – в один голос воскликнули мы с бабулей. И даже дедушка на какое-то время перестал жевать и поднял голову от тарелки.
– Таково наше решение, – твердо ответил папа – верно, Эмма?
Мама кивнула. Посмотрела ему в глаза, слегка улыбнулась, словно получила какой-то неведомый нам сигнал, и перевела взгляд на нас.
– Фабрика стала разрушать нашу семью, – объяснила она – и я сделала выбор. То есть мы. Мы с Оскаром приняли это решение.
– Чем же вы все теперь будете заниматься? – бабушка обводила взглядом теперь уже нас троих. Ее лицо приняло такое забавное растерянное выражение, что я чуть не рассмеялась.
– Уйдем в найм, – объяснила мама – у нас приличный опыт в ведении бизнеса, так что без работы не останемся. К тому же, пора посмотреть правде в глаза – индустриальная эпоха в Манчестере завершилась. Наши дела уже давно шли не лучшим образом. Лучше продать бизнес сейчас, чем потерять все из-за собственного упрямства.
– Ну и времена настали, святые угодники! – бабушка печально покачала головой.
***
Обед подошел к концу, бабушка с дедушкой уехали, а родители закрылись у себя в спальне. Что ж, они заслужили немного уединения. Да и не сказать, что я огорчилась тому, что наконец осталась наедине со своими мыслями.
Подумать только! Фабрика будет продана! И папа сказал, они помогут Маргарет. Не как планировали изначально – какой-то жалкой подачкой, а действительно обеспечат ей помощь.
Но почему тогда так нестерпимо грустно? Может, потому что я взрослею? Бунтарство – это, конечно, здорово. Но сколько можно играть в беззаботную девчонку? Если взять в пример Хлою, еще несколько лет у меня есть – я улыбнулась, вспомнив о ней. Вот только я – не Хлоя, я – это я.
В дверь позвонили.
Дату моего рождения наверняка знал только один человек.
Открыв дверь, я замерла. Это была не Оливия. На пороге стоял Уильям с букетом моих любимых цветов.
***
– Как ты здесь оказался? – я таращилась то на него, то на нежно-розовые пионы.
Вопрос глупее придумать было сложно.
– С днем рождения! – Уильям протянул мне букет.
Я машинально взяла его.
– Спасибо! Зайдешь?
– А родители не будут против?
– Нет, конечно.
– Помню, раньше ты их боялась, – сказал он с улыбкой и шагнул в коридор.
– Сейчас уже все по-другому, – отмахнулась я – и вообще, с сегодняшнего дня – я взрослая девочка! Имею право угостить друга обедом и тортом. Проходи в столовую.
Букет Уильяма я поставила в центр стола. Уильям отказался от еды, так что я сразу занялась чаем и тортом. Тут в столовую зашла мама.
– Извините, я вам не помешаю? – она буквально просочилась через дверь. Я заметила, что ее укладка не такая идеальная, как обычно – пара локонов выбились вихрами.
– Добрый день, миссис Уайт! – Уильям встал и протянул руку маме.
Она пожала ее.
– Ты, должно быть, тот самый Уильям?
Он кивнул.
– Ма-ам, – я постаралась вложить в интонацию все то, что не могла сказать словами. А именно –
Но мама была не из тех, кто легко сдается.
– Что, дочь? – невинно спросила она – могу ли я выпить с молодежью чашечку чаю? Обещаю, что скоро избавлю вас от своего общества.
Я закатила глаза и поставила еще одну чайную пару на стол.
Мама сдержала слово. Она пробыла с нами не более десяти или пятнадцати минут. Но за это время, кажется, узнала о Уильяме и его семье все. Я молча ерзала на стуле, не понимая, к чему весь этот допрос. Удовлетворив любопытство, она, кажется, осталась довольна. Я решила, что этим можно воспользоваться.
– Ма, я, кстати, забыла тебе сказать. Я вечером на концерт. Но ты не волнуйся, Уильям меня проводит.
Это была чистой воды импровизация. Но Уильям не подвел. Он сразу включился в игру.
– Вы не волнуйтесь, миссис Уайт, доведу до самой двери.
Мама прищурилась.
– Только чтобы без алкоголя. Договорились, Флоренс?
Я согласилась с легким сердцем. Пить я и правда не планировала – ведь сегодня мне предстояло работать.
– О каком концерте ты говорила? – спросил Уильям, как только мама ушла.
– New Order. Только я туда не тусить иду, а собирать материал для статьи. Ты не хочешь пойти со мной?
– Ну, конечно. Я же пообещал твоей маме, что присмотрю за тобой.
Он ответил так, будто это – само собой разумеется. И мне сразу стало как-то тепло и спокойно.
До концерта у нас оставалась пара часов, и мы поднялись в мою комнату, чтобы скоротать время.
***
– Вот здесь я и обитаю! – шутливо сказала я и распахнула дверь. Уильям зашел. Я почувствовала смущение – все же впервые в моей комнате находился парень. Было в этой ситуации что-то интимное. Он сел на мою кровать, рядом с плюшевым медвежонком. Здесь я спала сколько себя помнила. Напротив стоял шкаф, у которого я обычно переодевалась. Странно было в этой обстановке видеть Уильяма. Он, похоже, тоже впервые попал в личное пространство девушки.
– Сейчас что-нибудь включу, – сказала я, чтобы нарушить стеснение, возникшее между нами.
Порывшись в стопке пластинок, которая за последнее время несколько разрослась – благо, Хлоя кое-что отпускала мне в долг, и с подарочных денег я наконец его покрою – я достала одноименный альбом The Clash.
Комнату наполнил грубоватый, с хрипотцой голос Джо Страммера. Мы оба, кажется, немного расслабились. Взрывной панк-рок уничтожил всякое пространство для неловких моментов.
– Значит, с фэнзином все получилось?
Я стояла у проигрывателя и раскладывала разворошенные пластинки по местам.
– Надеюсь, что да. Боюсь только моих знаний, чтобы быть хорошим журналистом, мне не хватит. На следующей неделе хочу поискать, есть ли какие-то курсы в нашем городе.
– Отличная идея, – похвалил меня Уильям – я же говорил, что ты быстро со всем справишься.
– Ты подожди меня хвалить, мне еще репортаж после сегодняшнего концерта сдавать. А я не то, чтобы много понимаю в музыке, – я нервно закусила губу.
– Ты хорошо понимаешь ее интуитивно. – подбодрил он меня. И добавил – Но, если будет нужно, я могу немного помочь с теорией и терминами.
Мое лицо видимо, выражало удивление и недоумение, потому что Уильям пояснил:
– Я немного играю сам. На гитаре. Дома.
– И почему я узнала об этом только сейчас?
– Ты не спрашивала, – пожал он плечами и улыбнулся.
– А почему сам не рассказываешь? Не выступаешь нигде?
Я так и застыла с пластинкой в руке. После Джейкоба, красующегося со своей басухой при каждом удобном случае, поведение Уильяма казалось очень нетипичным.
– Мне это не нужно. Музыка мне для другого нужна.
– Для чего же?
– Выражать то, что обычно выразить не удается. Хотя с появлением тебя в моей жизни, кажется, у меня стало получаться лучше.
Я смутилась от его намека, настолько открытого, будто это был и не намек вовсе.
– Сказать по правде, когда я тебя впервые увидела, ты мне таким странным показался.
– А сейчас? Тоже таким кажусь?
Я отрицательно покачала головой.
– Вовсе нет. Сейчас кажусь себе странной я, что так долго не замечала тебя. А ведь ты всегда был рядом.
Он подошел ко мне и слегка приобнял за плечи. От его прикосновения у меня перехватило дыхание.
Но тут кто-то постучал в дверь. Мы отпрянули друг от друга, так резко, словно чем-то обожглись.
– Входите! – крикнула я.
Это оказалась мама.
– Флоренс, вам ведь уже скоро ехать. Я подумала, может вы хотите поужинать перед концертом?
Мы отказались, и мама закрыла дверь.
– Стопудово, проверяла, что мы тут делаем, – пояснила я – но она права. Уже скоро надо ехать. Пойду в ванную, переоденусь. Подожди меня здесь.
***
До клуба мы решили добраться на такси. Этим вечером New Order снова играли в «Рафтерс». Уильям сел на заднее сиденье рядом со мной и взял за руку. Я чувствовала себя абсолютно счастливой и такой взрослой. Еду в такси в коротком черном платье и туфельках с парнем на концерт по вечернему Манчестеру. И мне сегодня восемнадцать, и кажется, я могу объять весь мир! Неужели неделю назад это я рыдала в ванной отеля? Это я убивалась по Джейкобу? Это мне казалось, что я лечу в пропасть, и нет ничего, что могло бы меня спасти?
За окном мелькал вечерний город. Казалось, несколько эпох борются за власть в Манчестере. В центре сохранились старинные здания в викторианском стиле. И одним своим существованием они чопорно напоминали о чести и благородстве, о древних традициях, о королеве. Но индустриальные кварталы наступали на прошлое. Действующие фабрики извергали из своих пастей смог. Они закоптили и зачернили исторический центр. Заброшенные заводы, склады и помещения молча улыбались оскалом выбитых стекол, словно кого-то поджидая. И среди всего этого мелькали вывески баров и клубов, с панками, готами и рокерами у входов. Три времени сплелись в единый клубок: прошлое, настоящее, будущее.
И все же в этом городе, охваченным упадком и нуждой, бурлила жизнь. Дикая и необузданная, кипела она, словно в плавильном котле. И внезапно я поняла одну простую вещь.
***
В клубе было душно. Маленькое помещение «Рафтерса» было наполнено практически под завязку, хотя концерт еще даже не начался. Я вспомнила тот день, когда оказалась здесь впервые, вместе с Оливией. Как же давно это было! Будто бы целую жизнь назад.
Сегодня же я стояла тут с Уильямом. Правда, не вместе с толпой, у сцены, как делала обычно, а поодаль, чтобы было удобнее наблюдать за концертом со стороны. Непонятное волнение охватило меня. Я приготовила блокнот и ручку, чтобы делать пометки, которые могли бы пригодиться в написании репортажа. Он заметил мою суетливость и ласково погладил меня по спине.
Свет погас. Публика восторженно загудела. Музыканты вышли на сцену.
С первых нот я узнала эту песню. Это, конечно, была «Церемония». Сингл вышел всего пару месяцев назад, но уже стал культовым среди ценителей творчества Joy Division. Это была первая песня New Order, выпущенная после смерти Йена. Обычно, когда вокалист, на котором держалась группа, ее покидает, распадется весь коллектив. Но с New Order такого не случилось. Они продолжили без Йена. И эта песня, их первая песня была написана на предсмертные стихи Йена.
Для абстрактных и сложных для понимания стихов Йена New Order выбрали светлое звучание, полное тихой грусти.
Я смотрела, как поет высокий и худощавый Барни Самнер, чем-то напоминающий Уильяма, вот только волосы у него светлее. Поет с печалью и словно бы сожалением, как бы говоря:
Да, «Церемония» была гимном надежды.
Рука Уильяма нашла мою руку. Замерев, мы слушали искренний и мелодичный голос Барни. Каждый из нас эти несколько минут думал о чем-то своем, переживал свой личный катарсис. А когда последние аккорды стихли и зал взорвался аплодисментами, Уильям меня поцеловал. И это был лучший момент дня.