Той ночью я заснул в кресле под нежную мелодию. Она доносилась все также с третьего этажа. И пока Элиза играла, я клялся себе, что больше никогда не вернусь в проклятую комнату.
Никогда.
Когда я провалился в сон, в нем не было ни Элизы, ни ее мелодий. Только темнота и вой сильного ветра.
На следующее утро я проснулся в кресле с жаром и ломотой во всем теле. Арон тут же измерил мне температуру – 38,7. Ли проводил меня до комнаты, уложил в кровать и накрыл легким одеялом.
– Нужно вызвать врача, ты простудился, – сказал он и покинул комнату.
Арон вернулся буквально через пятнадцать минут – он держал в руке термос с чаем на травах и баночку меда. Вслед за ним зашла причитающая Мэри. Женщина прошла в мою комнату и, присев у кровати, взяла меня за руку. Она что-то сказала на английском. Непонимающе, я посмотрел на Арона.
– Муж Мэри – личный врач Рональда. Сейчас он придет, и послушает тебя, – сказал друг, наливая в чашку горячую жидкость. Все его движения казались мне механическими и, как футбольный чемпионат, описывались в моей голове.
«Арон наливает чай. Арон кладет в чашку кусочек сахара. Арон размешивает чай», – будто бредил я.
– Спасибо, – я попытался кивнуть головой в знак благодарности, но Мэри, которая в этот момент поправляла одеяло, попросила не двигаться.
– Нет-нет, все хорошо, – улыбнулась женщина. Потом она взбила мою подушку и ушла. Удивительно. В тот момент Мэри благоухала фиалками. Они меня приворожили. Прикрыв глаза, я начал проваливаться в сон, где росло очень много красивых фиалок.
Я уснул, даже не выпив чай. Ничего горячего мне не хотелось. Принесли бы лед – с радостью сгрыз.
За время болезни я очень часто резко проваливался в сон из-за высокой температуры, которая никак не хотела спадать. Самое удивительное, доктор Лэсли не диагностировал ни воспаление легких, ни бронхит, ни что-то другое.
– У мальчика стресс, – сообщил он Арону и выписал лекарства для поднятия иммунитета. – Анализ крови не показал ничего ужасного. Пусть сейчас лежит в постели и пьет больше жидкости. Через пару дней он придет в норму.
Пока доктор разговаривал с моим другом у окна, я всеми извилинами мозга пытался понять, что он говорит. Мой британский английский был никудышным, поэтому мне удалось понять только общий смысл – я чувствовал себя плохо не из-за купания в речке.
– Но его температура не снижается, неужели нет никакого воспаления? – удивился Арон, когда доктор Лэсли протянул ему листочек с названиями витаминов.
– Нет, ничего. Я же уже сказал – у мальчика стресс. Его организм запустил защитную реакцию. Температура поднимается не только тогда, когда человек заболевает гриппом, простудой или воспалением легких. Это может произойти и из-за сбоев в эмоциональном и психологическом состоянии пациента. Поэтому сейчас мальчику всего лишь нужен покой.
Доктор Лэсли поклонился и, взяв в руки врачебный саквояж, вышел из моей комнаты.
Проводив доктора, Арон обессилено сел в кресло. Он смотрел на листочек и о чем-то думал. Я уверен, Арон корил себя за то, что раскрыл мне тайну замка Беркшир. Он не знал, что я такой впечатлительный.
А потом начали происходить странные вещи. Я постоянно видел мрачные сны. Из-за полуобморочного состояния они казались мне реальными. В одном из таких навязчивых сновидений присутствовало фортепиано и лежащие рядом с ним человеческие кости. Эти кости заплесневели и от них несло настоящим смрадом.
Мне было страшно. Мне было страшно до колик и до раздирающего душу крика. Я желал, чтобы эти сны прекратили мне сниться, но они не слушались, приходя ко мне за ночь по несколько сотен раз.
Картинки в голове сменялись одна за другой, я просыпался, снова засыпал и снова просыпался. Не понимая, где я и что происходит.
Первые два дня я мучился от жара, на третий к нему прибавилась рвота. Почти сутки меня всего вывернуло наизнанку; из меня выходило все, что я ел. А поскольку ел я не так много, в основном меня покидал желудочный сок и вода, которую я пил литрами.
Все это время Арон был рядом. Он ухаживал за мной – смачивал горячий лоб полотенцем, пропитанным уксусом, приносил чай, проветривал комнату. Мэри также заходила ко мне. Она постоянно причитала и охала на английском языке, разобрать которой я не мог если в нормальном состоянии, то в полуобморочном и подавно. Только когда доктор Лэсли сбил мне температуру, я мог понять хоть парочку слов и выражений.
Рональд тоже навещал меня. Он ничего не говорил, а только смотрел, как я сплю. Он приходил всегда вечером, тихо, невесомо, словно боясь меня разбудить, не зная, что очень часто я просто лежал с закрытыми глазами и узнавал всех, кто приходил.
Иногда я на секунду приоткрывал глаза и видел, как Рональд стоял возле окна и смотрел на парк. Но он ни разу не подошел к моей кровати, чтобы поговорить. Даже в еле живом состоянии я чувствовал, что мистер Феррарс хотел мне что-то сказать. Хотел, но не решался.
