Господи! Опять я перепила. Второй бокал вина был то, что надо, а вот третий – явный перебор. Зато сейчас стены вокруг меня пляшут в разные стороны и потолок пошел волнами. Однако стоит задуматься! Как бы пьянство не вошло у меня в привычку. Так ведь можно очень легко, а главное – быстро скатиться в такую пропасть, из которой уже никогда не выкарабкаться наверх. Не берусь больше судить Андерсона за то, что он пытается заглушить свои эмоции спиртным и прибегает к этому снадобью всякий раз, когда чувствует, что нервы у него на пределе.
Сама комната тоже производит мрачное впечатление. Вся пропахла сухими ванильными палочками. Стены сплошь завешаны старыми фотографиями. Портреты людей, абсолютно мне незнакомых, сильно смахивают на картинки времен королевы Виктории, воспевающие смерть. В те времена художники часто рисовали с натуры уже умерших людей. Лежит себе человек в гробу, веки плотно смежены, лицо покрывает восковая бледность, а художник в это время запечатлевает его образ на холсте. Ложусь в постель, стараясь не обращать внимания на эти жуткие фотографии. Потом начинаю прикидывать, как бы я сама выглядела в гробу. И кто бы взялся нарисовать мой портрет уже мертвой? А ведь как художник нарисует меня, такой меня и запомнят потомки. Что за чушь, однако, лезет в голову!
Дом слишком велик для одного человека. Ведь Вес живет здесь один. После смерти матери он не сильно усердствовал по хозяйству. Все вокруг изрядно запущено. Приготавливая мне постель, он обронил мимоходом, что в то лето, когда я гостила здесь в последний раз, мы с Рори спали в этой же самой комнате. Такая вот связь времен получилась, заставившая меня лишний раз погрузиться мыслями в собственное прошлое и снова пройтись по спирали времени, но уже в обратном направлении. Натягиваю на голову подушку и пытаюсь вспомнить хоть что-то из тех далеких времен, отчаянно шепчу в ночь, понукая свою память. И конечно, все безрезультатно. Никаких воспоминаний.
Сбрасываю с себя одеяло и встаю с постели. Громко скрипят половицы под ногами, когда я спускаюсь по ступенькам лестницы вниз. На кухне все еще горит свет. Грязные бокалы так и остались стоять на столе. Я снимаю со спинки стула свой жакет, снова бросаю взгляд на картину и тяжело вздыхаю при мысли о том, какими беспросветно тяжелыми были мои тринадцать лет. Впрочем, разве только в тринадцать лет я была одинока?
Прикусив губу, сосредоточенно думаю. Голова работает на удивление ясно. Наверняка под влиянием алкоголя. Одиночество. Каким же неподъемным для меня стало его бремя. Оно иссушило меня, высосало из меня все мои жизненные соки. Мне хочется отрезать от себя его зловещую тень, вычеркнуть само понятие одиночества из своей жизни, выбраться из кокона, в который оно меня загнало, чтобы увидеть другую жизнь, осознать наконец, что ведь можно жить и по-другому. Какие-то слабые попытки я уже предпринимала. Купила себе пару новых свитеров и новый диван… и даже берет. Но все это мелочи, витрина, так сказать. А вот более существенных, более глубинных перемен как не было, так и нет. Я разглядываю свой холст, а мысли продолжают крутиться в голове. Может, вся фишка не в том, что мы не меняемся, а в том, что мы не можем сбросить путы наследственности со своей судьбы. Нам не хватает мужества явить себя миру такими, какие мы есть, и одновременно с этим признать и понять, что не такие уж мы и симпатичные, как мы сами о себе думаем. А раскрыться по-настоящему, показать себя в полной мере человек может лишь одним способом: не прятать голову в песок, не искать спасения и защиты, а смело бросаться навстречу ветру, дующему тебе в лицо.
Я еще раз вздыхаю и просовываю руки в рукава жакета. Мой ум устал от переваривания все этих грустных мыслей. Последние несколько месяцев он только тем и занимается, что переваривает, переваривает, переваривает… Пытаюсь дотянуться до выключателя и выключить свет. Прямо под самым носом блюдечко с отравой для насекомых. Еще немного, и приманка прямиком попала бы мне в рот.
