Широко распахиваю входную дверь. Холодный воздух ударяет в лицо и приятно, словно целебный бальзам, холодит его. Я отпускаю руку и начинаю искать в темноте глазами скамейку под портиком.
– Привет! – Мужской голос окликает меня, и я даже подпрыгиваю на месте от неожиданности.
– Ну и напугали же вы меня. Так и до сердечного приступа недалеко, – пеняю я Андерсону. Мои глаза уже адаптировались к темноте, и я различаю его фигуру на скамейке.
– Не спится? – сочувственно интересуется он.
Я киваю в знак согласия.
– Мне тоже. Впрочем, как всегда.
Я плюхаюсь на скамейку рядом с ним и уютно сворачиваюсь калачиком, уткнув голову ему под мышку. Пахнет каким-то дорогим дезодорантом.
– Я немного перебрала, – честно признаюсь я ему.
– Зато я недобрал. Решил остановиться на одном бокале вина.
– Тогда у каждого из нас есть своя причина для бессонницы, – замечаю я, и мы оба смеемся.
Так мы сидим долго-долго, тесно прижавшись друг к другу, не замечая времени. Я слышу, как ровно бьется сердце в его груди. А может, он уже задремал? Или даже заснул крепким сном… Но в эту минуту я слышу тяжелый вздох, который срывается с его уст. Я поворачиваюсь к нему лицом и, даже не успев хорошенько подумать, что я делаю, ласково глажу его по щеке, а потом целую. Конечно, состояние опьянения – это мои рыцарские доспехи, моя королевская броня, которые защитят меня на тот случай, если я захочу забыть об этом эпизоде навсегда. Однако в этом состоянии все видишь совершенно в ином свете. Вдруг высвечиваются такие грани, которых раньше попросту не замечал. Первая реакция Андерсона – он удивлен. Но вот он расслабляется и входит во вкус. И хотя я точно знаю, что подобные манипуляции он проделывал много-много раз с десятками девушек и до меня, я закрываю глаза и притворяюсь, что для меня все происходящее – это поистине судьбоносный момент. Что все, что было до этого, – и крушение самолета, и измена мужа, и то, как искорежил мою жизнь отец, – все это странным образом вело меня и наконец привело вот к этому одному-единственному моменту, который может изменить абсолютно все. Я чувствую вкус каберне на его языке, ощущаю твердость его губ, делаю вид, что могу наслаждаться поцелуем вечно. Но в эту самую минуту он осторожно отодвигает меня от себя.
– Послушай, Нелл! – говорит он, переходя на «ты», и, едва касаясь, проводит пальцами по моему лицу. – Все так запуталось! – Он замолкает. – Я хотел рассказать тебе об этом еще раньше. Когда мы сидели в машине. Но сейчас, пока мы еще не зашли слишком далеко, я все же должен рассказать тебе о Рори.
Утром просыпаюсь от страшной головной боли. В висках стучит, сердце трепещет, и каждый его новый удар словно упрекает меня в невоздержанности. И лишнее напоминание о том унижении, которое я пережила минувшей ночью, слушая неумелые признания жестокосердного Андерсона. Что ж, вполне достаточно с меня симптомов, чтобы возжелать заглушить собственную боль с помощью какого-нибудь сильного обезболивающего. Например, выпить залпом целую мензурку тайленола и прописать себе такую дозу не просто на один день, а на всю неделю как минимум.
– Я к тебе не имею никаких претензий, – сказала я Андерсону, все еще ощущая вкус каберне на кончике своего языка, хотя жар его поцелуя вызвал во мне совершенно необычное возбуждение. –
– Если честно, – продолжал бубнить у меня под боком Андерсон, – я очень удивился тому, что ты сама сделала первый шаг. Мы обожаем друг друга, Нелл. Это понятно и без слов. Но может быть, мы обманываемся? Принимаем за любовь что-то другое?
Ясное дело, под словом
Я отвечала ему с напускной небрежностью:
– Будто для тебя впервые, когда женщина сама бросается в твои объятия. По-моему, с тобой этот случается каждый день и твой донжуанский список бесконечен, не так ли? Так чему же тут удивляться? Позволь мне не поверить тебе.
Конечно, это был удар, как говорится, ниже пояса. Но в тот момент я была в ярости на саму себя. Надо же! Выставить себя такой дурой! Но надо сказать, Андерсон благополучно пропустил мою шпильку мимо ушей, частично, наверное, потому, что по сути своей она была правдой.
Он отреагировал на мои слова просто, но с нескрываемой грустью.
