Но все равно сегодня я готова стерпеть их компанию до конца. К тому же они отлично помогают заполнить своей болтовней те многочисленные пустоты и бесконечные паузы, которые постоянно возникают в наших разговорах с Питером. Конечно, мы с мужем беседуем и даже что-то обсуждаем, но большую часть времени просто бесцельно суетимся друг возле друга, а когда молчание затягивается и становится уже просто неприличным, делаем звук телевизора погромче. Вчера вечером, когда Питер вернулся из спортзала, он буквально силком подтащил меня к пианино, усадил на стул, а потом спросил, не хочу ли я поиграть немного – для него или с ним. Я прошлась пальцами по клавишам, и мои руки тотчас же все вспомнили: и правильный изгиб и наклон пальцев, и нужное напряжение мускулатуры, и строгое подчинение ритму, но я лишь отрицательно покачала головой в ответ. А потом отодвинула табуретку в сторону и, противно шаркая скрипучими тапочками по полу, поплелась принимать душ. Я оставалась в душевой до тех пор, пока не запотело зеркало. Ругала себя за собственное малодушие –
Время! На все нужно время! И всепрощение, умоляющим тоном не перестает напоминать мне мама. Вроде я честно стараюсь, не ропщу, терпеливо жду. Может, я совсем даже не случайно выбрала для свадьбы ту песню? И мне действительно нужно поверить в Питера хотя бы чуть-чуть? Стоит прислушаться к этому совету.
Наша галерея находится в Челси, на Двенадцатой улице. Мы подъехали на место, когда солнце только-только спряталось за крыши небоскребов. Естественно, мы опоздали, все из-за пробок на дорогах Вест-Сайда. У входа уже собралась целая толпа жаждущих поприветствовать меня. Все чужие лица и одновременно знакомые, если судить по тем фотографиям, которые я изучала, лежа в больнице. Что ж, такой теплый прием вполне предсказуем. Неожиданностью стал наплыв фото- и телерепортеров, которые заполонили все свободное пространство перед входом.
Но Андерсон легко рассек толпу и, подойдя к такси, открыл дверцу, помогая мне выбраться. Мы обнялись, прильнули друг к другу своими обновленными и почти исцеленными телами.
– Эта девушка спасла мне жизнь! – восклицает он во весь голос и на какое-то мгновение утыкается подбородком в мое плечо.
– Пошли! – командует он, разжимая объятия, видно, заметив, что глаза мои от испуга стали большими, как блюдца. – Не обращайте внимания на толпу.
Конечно, надо привыкать к публичности. В конце концов, у меня за спиной уже портрет на обложке глянцевого журнала, передача из трех частей, которую подготовил обо мне Джейми и которую транслировало местное телевидение в Айове. А сейчас вот в перспективе маячит участие в еще одной телевизионной передаче под названием «Портреты американцев». И Рори меня заранее предупредила, что на входе в галерею собралось огромное множество телевизионщиков, представители самых разных каналов. Но все равно за время, проведенное в больнице, да и здесь, уже дома, я настолько привыкла к одиночеству, что этот внезапный переход от анонимного существования к публичности вызывает почти панический страх. На какое-то мгновение я почувствовала себя императрицей, с которой внезапно сорвали все ее одежды. Впрочем, не только с меня – со всех нас, кто принимает участие в этом действе. Но Андерсон держался уверенно. Сразу видно, ему не привыкать общаться с пишущей и снимающей братией.
– Никаких заявлений для прессы! – тут же бросил он в толпу и, осторожно взяв меня под локоть, ведет ко входу.
– Это правда, что память постепенно к вам возвращается? – выкрикнула мне вслед какая-то молодая женщина-репортер с диктофоном в руке.
– Кто знает? – ответила я вопросом на вопрос, слишком резко повернув голову назад, отчего волна боли прокатилась по позвоночнику.
– Мы получили информацию из своих источников, что память к вам вернулась, – не унималась репортерша. И улыбнулась мне такой улыбкой, будто этим своим сообщением она облагодетельствовала меня по гроб жизни.
