Летучие мыши недовольно запищали, филин заухал, захлопал крыльями — такой гвалт поднялся, что избушка не выдержала, и чуть было с испугу с места не сорвалась.
— Цыц всем! — прикрикнул домовой, появляясь из-за печи. Хлопнул в ладоши дважды — избушка успокоилась. На окрик филин с мышами притихли. — Не галдите. Кузьке тоже не сладко, ему ещё столько работы предстоит — одну библиотеку разбирать, не один день уйдёт. А я тут похозяйничаю пока, расстараюсь для Васеньки своей ненаглядной, кровинушки моей родненькой — соскучился очень, встречи дождаться не могу.
— Угу. — согласно кивнул филин, и сложил крылья.
Нафаня деловито повязал фартук, достал белила, да краски медовые. Сначала всю печь забелил, красками алыми нарисовал двух петушков с хвостами яркими, разноцветными, да цветочки маковые по травке изумрудной пустил.
Отошёл на десять шагов и любуется своим творением. Красиво получилось, ярко, празднично. И Васятке понравится, и Ягуся оценит — девочки они, им красота для настроения нужна.
После, вытащил на солнышко две перины пуховых, одеяло лебяжье — просушил, прохлопал, да на полати приладил. Из сундука занавесочки новые, с вышивкой яркой достал, да над печью натянул, чтоб Васеньке укрыться где было.
Приготовился к встрече, а сам на сундук сел, нитки с иголкой достал, отрез новой парчи рукой любовно огладил. Уж больно ткань по нраву пришлась — яркая, на тёмно-рубиновом фоне птицы заморские разноцветные красуются, золотой нитью вышитые.
— Лепота… — счастливо вздохнул домовой и принялся за шитьё.
Тем временем, Яга свои владения с дозором облетала, да цепким взором недоглядки всякие выискивала, да исправляла. Там дерево высохшее упало — убрать надо с глаз долой. Не дело это в лесу сухостой держать, так и до пожара недалеко, особенно если Горыныч не в духе будет — пальнёт паршивец сгоряча, а потом извиняться будет, да толку-то. Тут скала трещину дала да осыпалась, вход в глубокую пещеру завалило. Разобрали, пещеру от мусора всякого освободили — метла сама всё вымела до камня голого, будет где Горынычу хорониться, да гнёздышко вить. Там озерцо хрустальное тиной затянуло — русалки не в восторге будут, им воду только чистую подавай. Хорошие они девчонки, весёлые, только капризные немножко, но им позволительно — девочки же. Озерцо почистили и таблички приспособили, те, что ворон сделал.
Ох и мудр пернатый — на пяти языках предупреждения написал. Дескать «Attention», стало быть — внимание по-нашему. Частная территория, охраняется русалками.
Болотце вычистили — столько пакости разной вытряхнули: и шины резиновые, и ботинки старые с сапогами болотными, и куски ржавые от конструкций металлических — кто их туда понапихал-то.
В общем, долго возились, едва справились. Болотце засияло, свежей ряской покрылось, кувшинок понавыпустило — водяному с кикиморами радости будет. Лесные полянки земляникой с голубикой засеяли, чтобы лесовичкам было чем полакомиться.
Одним словом — умаялись. Ворон крыло от усталости поднять не мог. Так Яга его на руки взяла, в ступу посадила, чтобы отдохнул, силы восстановил.
Свистнула она, гикнула — взлетела ступа в небо чистое, посмотрела Яга на деяния рук своих — довольна осталась.
Лес ожил, заискрился весь, росинки на солнце чисто брильянты засверкали. Зелень молодая пробиваться пошла — к солнышку потянулась. Птички певчие громче запели, белки заскакали — пошла потеха. Готов был дом всем и каждому, а чтобы не заблудились по первости — ворон указатели поставил, чтобы понятнее было где, чей дом.
Домовой уже и штаны себе новые справил — синего ситца, и рубашку шёлковую сшил, кафтан с пуговичками хрустальными сладил, баньку растопил, самовар запалил, а кот всё дрых.
Вот уже и солнышко за горизонт пошло, а Яга всё не возвращалась.
Нафаня в баньку сходил, бороду белоснежную причесал, в зеркало посмотрелся — красота! Одёжка праздничная получилась — и в пир, и в мир, и в добрые люди сгодится. Приосанился домовой, даже настроение поднялось.
А чтобы скоротать ожидание — две крынки свежей сметаны взбил и поглубже в погреб припрятал, чтобы пушистый охальник не слопал. Ватрушки в печку поставил — сладенькое к чаю будет. Присел у оконца ждать своих ненаглядных, да задремал.
Вдруг дверь отворилась, и всё в избе в пляс пошло. Домовой аж подпрыгнул от неожиданности.
Перед ним стояла де́вица, краше ясна солнышка — губы алые, на щеках румянец, в синих глазах озорные искорки пляшут, чёрные косы яркими лентами перевязаны, сама, как тростиночка тоненькая, голос звонкий, что ручеёк с горы бежит.
— Дедушка, вот и я! — прощебетала она и обняла домового. — Ох, как же я по тебе дедуля соскучилась! Ведь больше ста лет спали, это ж столько не виделись! А ты всё хорошеешь, прямо загляденье, а нарядный какой!
Домовой краской пунцовой залился, глаза опустил, в кармашек за платочком полез. Негоже слёзы показывать.
— Василисушка, внученька моя ненаглядная. Соскучился я, уж думал не дождусь тебя сегодня. — смущённо пробормотал домовой.
