И вот, представьте себе, эта девушка, весело помахивая пропуском, цокая шпильками туфелек по коридорам НИИ, приближается к проходной института, а следом за ней двое рослых лаборантов (в том числе ваш покорный слуга) несут за надежные железные ручки тяжеленный прибор. На выходе в будке у турникета дежурит новая вахтерша, которая местных обычаев, по-видимому, еще не знает, но добросовестно выучила уже устав караульной службы, я думаю, наизусть. Она изучает пропуск и разрешает девушке пройти, но тут же блокирует турникет:
– Молодые люди, вы куда?
– А? Мы? – Вот прибор.
– Отойдите в сторонку и не мешайте. Девушка, вы можете выносить.
– Но мне же его не поднять!
– Это ваши проблемы. Молодые люди могут пройти отдельно и подождать вас с той стороны.
…Начальник караула, вызванный вахтершей для разруливания ситуации, оказался в положении действительно дурацком. Ситуация в принципе ясная, дело обычное, машина на улице ждет. Но если он сейчас пойдет против своей подчиненной вахтерши, в дальнейшем будет она пропускать все подряд. Он счел за благо более ответственному руководителю по этому поводу позвонить – и поставил тем самым в очень неловкое положение теперь уже и его… А чем там кончилось дело, я уж не помню теперь, но помню, как смеялись мы в лаборатории, неоднократно вспоминая тот эпизод.
Веселые были люди, смеялись по пустякам.
Была там какая-то темная комната, в которой на прочных скамьях и, кажется, еще на стеллажах стояли и кисли прямоугольные крупные банки из толстого, литого, прозрачного стекла. В банках крепились металлические пластины и был налит электролит, и все это коммутировалось разными способами посредством клемм, шайб и проводов. Это были, как мне казалось тогда, аккумуляторы банальных старинных систем, однако, будучи заряженными электрическим током через выпрямители от сети, они давали простой постоянный ток очень высокого качества, пригодный для научных работ, каковой ток и разводился по проводам вдоль стен в нужные для опытов места.
В процессе функционирования тех аккумуляторов электролит и пластины взаимно разлагали друг друга, отчего качество тока снижалось, а в банках возникал и накапливался темный, липкий так называемый «шлам», каковое слово по-немецки (Schlamm) означает просто «тина» и «грязь». Одновременно выделялся и запах столь мощной химической силы, что от него ржавели клеммы, шайбы и провода и портилось все вокруг. Поддерживать в этой комнате порядок и менять электролит было обязанностью лаборантов, но они манкировали этим как могли и довели аккумуляторную до такого гадостного состояния, что новому в лаборатории человеку было трудно туда войти.
Ознакомившись с этической компонентой этого сложнейшего вопроса, я решил, что работа – это работа, химия – это химия, шлам – явление научное, во всяком случае, это не «грязь» в бытовом значении этого слова, а кто любит науку, должен и к побочным эффектам относиться легко. Посему надел я поверх своего нового рабочего халата огромный желтый клеёнчатый фартук, влез в резиновые сапоги, надел резиновые перчатки и занялся полезным для лаборатории делом – стал аккумуляторную в порядок приводить. Оказалось, что это не просто так взял да в порядок весь этот гадюшник привел. Там было много окислившихся контактов, требовалось менять электролит… Короче, не помню я, сколько дней возился я там конкретно, но помню, что приличный, почти что чистенький и новый клеёнчатый фартук почти что до невозможности извазюкал я там едким шламом, и что не одни только местные начальники заглядывали через открытую дверь ко мне, но подходили также и простые сотрудники, таращили на меня свои восхищенные глазенапы (как в цирке на ученого шимпанзе) подначивали разными шуточками и уходили в трудовую тишину своих глубокомудрых «отделов» продолжать научные дела. По окончании этой работы я почувствовал, что стал в лаборатории личностью довольно популярной, хотя считалось, что я – оригинал.
…Вскоре нашел я там занятие, которое оказалось как раз по мне. В некоторых отделах лаборатории громоздились на столах приборы, нередко друг на друге в два этажа. Они затеняли от света стол, и там добавлялись еще настольные лампы системы «дайдоспать». Серые, окрашенные шаровой краской металлические корпуса приборов, темные приборные панели, белесые циферблаты на них, негромкое пение электросхем – все это наводило такую индукцию сна, что никакая чашечка никакого, даже лучшего тогдашнего кофе не могла ее преодолеть. Будучи знаком с работою в этих отделах, я никоим образом не стал бы осуждать молодых инженеров приятного пола (неужели «инженериц»?! ) только за то, что они отрывались от этой работы и шли посмотреть, как новый лаборант разносит аккумуляторную станцию в драбадан.
Работа в тех отделах была такая:
