Конечно, здравомыслящий человек, начитавшийся по уши антисоветской литературы, может сказать, что тот парень якобы из аппарата ЦК ВЛКСМ вполне мог быть из совсем другого учреждения, из того самого, которое для оперативной работы любые удостоверения своим людям дает (под отчет применения и с последующей сдачей в соответствующий отдел.) Однако не надо слишком много антисоветской литературы читать, а надо принять во внимание, что то учреждение вполне могло проверить меня незаметно и без таких пышных форм. Констатируем вывод: вскоре после окончания средней школы, в самом начале взрослого жизненного пути наш лирический герой взял да и вполне продуманно отклонил возможность, неожиданно подставленную судьбой – возможность сделать весьма вероятный карьерный шаг наверх. При этом он чувствовал себя вполне в своей тарелке и даже не замечал того, что на самом-то деле его остановил прозрачный, невидимый, но уже к тому времени отвердевший, росший из раннего детства барьер, барьер недоверия миру «взрослых» людей. Первый раз в седьмом классе опоздать на общешкольное собрание ради того, чтобы в президиум не попасть – это потребовало тогда усилия воли для сознательного противопоставления себя системе взрослых людей. А тут я наплел «товарищу из ЦК» кучу правдивых, легко проверяемых самоотводов – совсем без напряжения воли, как нечто идущее само собой.
Итак, вернемся в 1962-й год, год моего окончания школы. В то время я практически не думал ни о каком «жизненном пути», ни о какой реальной «жизненной цели». Разговоры ровесников на эту тему казались мне скучны, я не участвовал в них. Я произвел весьма неблагоприятное впечатление на некую серьезную родственницу, когда в вымученном разговоре о моих собственных перспективах перепутал специфику двух вузов, авторитетных в наших кругах. Авторитетная же в нашей семье дама была шокирована примерно так же, как несомненно был бы шокирован футбольный фанат, если вместо символики ЦСКА, например, раскрасить его в символику «Спартака». Заняться моей судьбой решил один знакомый научный работник, которого я видел до этого случая всего лишь единственный раз. Он был в гостях у тети Тани, той самой, которая в серии «ДД в НИИГОГО» имеет обыкновение в Татьянин день напевать: «Через тумбу, тумбу раз… и т.д.» Он вроде бы починил тете Тане приемник, вслушивался в выступление, кажется, Кеннеди и переводил нам в том смысле, что великое будущее, мол, ждет великую американскую молодежь, но и великая американская молодежь ради этого великого будущего должна и сама великие усилия приложить. Тогда мы посмотрели друг на друга с недоумением, как на ненужную игру природы, каждый со своей стороны. Теперь он пожелал встретиться со мною и в трудоустройстве помочь. Но я в то время сочинял стихи омерзительного содержания, тетрадку которых впоследствии сам же и спалил (о чем давно уже сожалею, там были и хорошие стихи.) В тот день особенно был я не в духе, на аудиенцию явился, но делового впечатления не произвел. Хотел пристроить меня к делу еще один почтенный человек, он мог устроить меня паркетчиком-учеником, но быстро понял, что способностей к систематической работе у меня нет. Были и другие попытки, о коих в полной версии мемуаров, может быть, я когда-нибудь вам расскажу.
От разговоров про дневные отделения вузов я приловчился отговариваться материальными обстоятельствами семьи и тем, что не выбрал еще направление: гуманитарное, биологическое, техническое… это сразу показывало мою несостоятельность для разговоров с деловыми людьми, что вполне устраивало меня. Мне хватало ума помалкивать о том, что я ненавижу интеллигенцию вообще – как тип человеческой мрази, которая о многом де пищит, но защищать это «многое» не умеет, пример чему – жалкие судьбы интеллигенции в кровавых делах того современного века. Для подобных социально-духовных гримас вполне хватало упомянутых мною стихов; впоследствии я несколько поумнел и мнение об интеллигенции на противоположное переменил. Но в те сумасбродные дни при таких настроениях в душе, конечно же, было трудно протекцию в интеллигентном обществе найти. Но как бы то ни было тогда, школа уже закончилась, а у меня все еще не было ни малейшего представления о том, как прокладывать далее путь. Воленс-ноленс, а надо было как-то вживаться в тот «взрослый» мир, который был так нелюбезен до этого мне.
