От неприятных мне разговоров о выборе определенного «жизненного пути» на какое-то малое время (всего-то несколько недель) я спрятался в деревне у отца. Сон в шалаше над рекою под шебуршанье полевок в соломе под ватником под головой, купанье в парной реке на рассвете, такой холодной под вечерним туманом и такой ласково-теплой под первым бликом солнечного луча, целебный воздух свежих пятнадцатилетних сосновых лесополос за деревней на песчаных буграх, мирные разговоры с людьми, забвение деревенских проблем, о которых совсем недавно в одной из глав текущих мемуаров я с такою горечью вспоминал (ну да, они есть, ну и что же с того?) простое музицирование заезжего гармониста (мелодии Блантера на Исаковские стихи) исполняемые без концертных понтов искренне для себя (по профессии он был шофер) – и через пару-другую недель я уже дома серьезно работу искал.
В тот год на заводы летом пришел первый выпуск новых ПТУ, и ученики не требовались нигде. Стал я искать работу попроще, и вот что нашел. Огромная лесотоварная база, огромные штабеля бревен и досок, мощный, поющий рокот огромных распиловочных станков и двигателей для них, огромные горы опилок и стружек на отведенных местах, могучие погрузчики, краны, автомобили, огромный небесный простор, и все это такое огромное, что все эти распиловочные станки и двигатели для них, могучие погрузчики, краны, автомобили и уж, конечно, неторопливо деятельные люди при них – все это кажется маленьким и тонет в запахе свежей хвойной доски.
На краю этого ароматного лесотоварного мира приютился прозаический тарный участок, то есть такая небольшая площадка, на которой несколько простоватых мужчин, посмеиваясь и перешучиваясь между собою, на простых деревянных рабочих столах, с помощью простых инструментов и шаблонов разученными до автоматизма движениями быстро-быстро сколачивают обыкновенные ящики для овощей, потребность в которых в овощеводстве и в торговле в то время была велика.
На краю того участка притулилась дощатая, когда-то добротно покрашенная сторожка вроде вагончика без колес. В сторожке – стол, на котором помимо счетоводного вида бумаг лежит газета «Правда», сложенная таким образом, как будто кто-то недавно ее читал. На стене над столом – портрет Гагарина, из тех, что были в журналах тогда. За столом женщина колхозно-счетоводного вида щелкает на конторских счетах и что-то пишет в свой любимый гроссбух. Она приветлива, улыбчива, но считает, что перспектив для меня тут нет. Надо прораба подождать, он и решит.
Прораб уделяет мне времени достаточно для того, чтобы меня понять. Однако отвечает отказом: – «Ты, парень, в зеркало на себя посмотри. На тебе же написано: твое дело – работать мозгами, твое место – в НИИ. У нас тут работа физическая, однообразная, простая. Другой характер здесь нужен, ты сам через неделю уйдешь…» Ничего не поделаешь, я откланялся и ушел.
Спустя много лет при других обстоятельствах мимоходом я видел подобный участок в месте совсем другом. Люди в шапках и ватниках делали ту же работу почти под открытым небом и в конце ноября, разве что хилый навесик как будто бы их прикрывал. Так я до сих пор и не знаю, что же делали те жизнерадостные «ящикоробы» на той лесотоварной базе от портрета Гагарина в двух шагах под долгими холодными дождями, в морозы или в метель. А тогда не подумал спросить.
Как пробраться в НИИ и в какое, и где они – те мифические «НИИ», принимающие на работу лоботрясов, никогда не думавших о конкретной сущности труда – я вообще не знал. Повсюду объявления «требуются», но везде специальность нужна, а «ученичество» везде отшили от меня ПТУ. Временно устроился я в свое почтовое отделение почтальоном, и много интересного в ближайших к дому закоулках нашел. Ранее я даже представить себе не мог, как часто встречаются в нашем городе двери, оставленные незахлопнутыми хозяевами утром на работу уходя. Как часто открывают двери незнакомым людям пятилетние крохи, едва умеющие дотянуться до ручки дверей, и с какой доверчивостью они говорят: «Бабуска спит, а мама на лаботу усла». Как живуч еще старинный обычай держать в прихожей тарелочку с мелочью для чаевых, и как корректно нужно от них отказаться, чтобы хозяйка молвила, чуть покраснев: – «Извините, древний обычай такой». Интересен был начальник отдела доставки, поэтическая натура, единственный постоянный мужчина среди крепких почтовых баб; он находил высокий, общественно значимый смысл и высоконравственную ответственность почтальона перед каждой открыткой и каждым, пусть даже простым, письмом.
Занятия на почте были утром и вечером (утренняя и вечерняя «доставки») а дневные часы можно было бы поиском постоянной работы занять. Но я ленился, о будущем не думал, по-прежнему много читал и витал в облаках.
