– Я весь перед вами, и мне стукнуло восемьдесят лет. Я родился в тысяча семьсот пятьдесят втором году. Пусть вас не покоробит то, что вы сейчас услышите, мои года и состояние, до которого я дошел, дают мне право говорить обо всем. В тысяча семьсот семидесятом году я служил во французской гвардии, мне было восемнадцать лет, и я был одним из самых красивых парней в роте. Должен признать, сам я этого не замечал, пока одна восхитительная женщина не дала мне понять об этом через свою горничную. Дело в том, что красавица была замужем, но муж, его звали Берю, не удовлетворял ее, он восхитительно играл только на скрипке, а больше ни на чем.
Услышав имя госпожи Берю, Леони и Луицци посмотрели друг на друга с таким изумлением (Леони знала о происхождении Оливии), что оба пропустили мимо ушей следующую фразу старого солдата:
– Похоже, госпожа Берю скучала со своим мужем, да и он также не очень с ней забавлялся, и однажды, когда она пришла на парад и увидела меня в великолепной форме, мне показалось, что из всего строя она выделила именно меня.
Не скрою, я отметил про себя, что она очень подошла бы мне в роли любовницы: она нарядная, зажиточная, и наверняка кухарка у нее превосходная, и я подмигнул ей. Она не разгневалась, а обратилась к офицеру нашей роты и, должно быть, спросила:
«Тот красавец-мужчина, третий в первом ряду, кто он?»
Очевидно, офицер назвал ей имя и мой адрес в казарме французской гвардии, поскольку вечером я получил записочку. Капрал прочитал мне ее и приказал отправляться к той прекрасной даме. Предлогом для встречи было ее желание расспросить меня о новостях с родины, поскольку она, как и я, родом из-под Орлеана.
Я отправился по приглашению.
Из уважения к даме и ребенку я опущу подробности, но точно через девять месяцев, день в день, госпожа Берю родила девочку и назвала ее Оливией. У меня хорошая память на имена, и она сослужила мне добрую службу, – добавил старый солдат многозначительно.
Леони и Арман, еще более смущенные странным совпадением обстоятельств, снова обменялись взглядами, а Луицци не на шутку встревожился, опять вспомнив об угрозах Сатаны.
– Так вот, – продолжил солдат, – следует сказать, что дама сердца делала мне маленькие подарки, она также добилась того, чтобы я носил форму из офицерского сукна и менял нательное белье два раза в неделю, кроме того, она пообещала мне протекцию, но эту протекцию пришлось так долго ждать, что и в тысяча семьсот восемьдесят девятом году я все еще был рядовым солдатом французской гвардии. Тем временем моя зазноба разбогатела, но, поскольку она не была мне законной женой, я ничего не мог от нее требовать. В тысяча семьсот девяносто третьем я стал солдатом Республики, а она уехала в Англию. С тех пор я ничего не знал о ней, я служил в Италии, а это совсем не по пути в Лондон.
Когда я вернулся в Париж, мне сказали, что ее снова там видели. Я по-прежнему был солдатом Республики, но в то время находился при деньгах и поэтому, право, не очень стремился разыскать мою даму. Деньги мне достались в результате забавного случая, сейчас я вам о нем расскажу.
Однажды ночью я шел по улице Варенн[419], и возле одного особняка меня задел какой-то мужчина. Я посмотрел на него, он держал в руках сверток, из которого раздавался крик, и был крайне смущен.
«Куда вы несетесь как угорелый?» – остановил я его.
«Туда, куда и вы пошли бы, – ответил он, – если бы захотели прилично заработать».
«Я не против!» – заявил я ему.
«В таком случае, – рассудил он, – возьмите двадцать пять луидоров и ребенка и отнесите его в приют».
Взяв деньги, я посмотрел на здание, откуда вышел мужчина, и увидел красивый фасад, большие ворота с двумя красивыми колоннами, в общем, настоящий особняк Сен-Жерменского предместья. Поскольку я жил старыми понятиями, я подумал: «Так-так! Известное дело! Знатная дама обманывала мужа или молоденькая накануне замужества. Понятно!» Я взял ребенка из рук медика, ибо в таких случаях, скорее всего, прибегали к услугам медика, и понес сверток так бережно, как мог. На шее ребенка была привязана записка, я не прочитал ее, учитывая, что читать не умею, а теперь, когда я слеп, это тем более не имеет для меня значения. Я умилялся, разглядывая при свете фонарей пеленки из тонкого полотна, в которые был завернут ребенок, когда меня опять задел мужчина. Он, как и я в первом случае, был крайне удивлен, увидев меня, напряженного и со свертком в руках. Действительно это выглядело странно, и я не имел права сердиться, когда он обратился ко мне:
«Эй, товарищ, где, черт возьми, вы нашли ребенка?»
«Черт возьми, – ухватился я за его подсказку, – я нашел его там, в районе Гро-Кайу[420], он так жалобно пищал».
«И что вы собираетесь с ним делать?» – спросил он.
«Как что? Отнесу в приют».
Тогда он серьезно задумался, а потом выпалил:
«Отдайте мне ребенка».
«Минутку, товарищ, – возразил я ему, – как я могу доверить крошечное бедное существо первому встречному, не зная, что он с ним собирается делать».
