– Что такое, хозяин? – с деланой обидой проворчал Дьявол. – Ты обращаешься со мной как с литератором, который получает построчную оплату, в моих размышлениях есть смысл, любой порядочный писатель превратил бы то, что я рассказал тебе за несколько часов, по меньшей мере в целый том.
– Предупреждаю, ты много теряешь, – продолжил Дьявол, – ибо у меня в запасе есть превосходная сцена, сцена тайного совещания между Жюльеттой, Серни и Гюставом Бридели. Ты бы увидел яростное бессилие знатного вельможи, опускающегося до уровня мелких подлостей публичной девки и интригана; ты бы увидел порок, озлобленность и жажду злата, которые продвигаются шаг за шагом, прощупывают друг друга, затем приходят к взаимному признанию, без стыда снимают маски, приветствуют друг друга и пожимают друг другу руки. Там Жюльетта продала господину де Серни тайну твоего бегства с Леони за обещание добиться от господина де Парадеза, дяди жены господина де Серни, признания ее как своей внучки и помешать госпоже де Кони, ныне госпоже де Парадез, признать Эжени как дочь, которая была у нее похищена.
– А какую цену заплатил за эту услугу маркиз де Бридели? – прервал Луицци Дьявола.
– Он заплатил именем и состоянием, которые украл: на этот час уже объявлена помолвка между маркизом Гюставом де Бридели и Жюльеттой, твоей сестрой.
– А разве она не любит Анри Донзо?
– То есть ей было выгоднее быть любовницей Анри Донзо, которому некий дуралей дал двадцать пять тысяч ливров ренты, чем публичной женщиной или послушницей, но еще лучше быть законной супругой господина маркиза де Бридели. Твоя сестра не колебалась ни секунды.
– И разумеется, она преуспела во всех своих планах? – вздохнул барон. – А я, узнав слишком поздно о том, что представляет из себя эта женщина, не смог ей помешать.
– Что верно, то верно, – согласился Дьявол. – Но клянусь, нужна была самая малость, чтобы все случившееся не случилось.
– Как это?
– Предположи, что моя история о Матье Дюране не произвела бы того впечатления, на которое я рассчитывал: Фернан не оставил бы нас и тем более не оставил бы нас наедине друг с другом.
– Да, да, – подхватил Луицци, – ты опять обманул меня, когда сказал, что эта история вовсе меня не касается. Ладно, вернемся к Жюльетте.
– Хорошо, но, прежде чем вернуться к ней, хочу тебе сказать, что, если бы Фернан не оставил нас, он рассказал бы тебе историю Жанетты, а ты, узнав, что она твоя сестра, смог бы воспользоваться этим и помешать ей совершить зло.
– Так она его совершила?
– Суди сам. Я тебе рассказывал как-то о Брикуене, ты его не знаешь, хозяин, и, следовательно, не знаешь, что происходит с одной из самых дурных натур, когда она достигает дряхлости.
Человек, убивший господина де Кони, чтобы жениться на его вдове и завладеть ее состоянием, человек, выкравший ее дочь, которая мешала исполнению его планов, должен обладать особой страстью к деньгам. Ты, вероятно, никогда не видел эту страсть, когда она доходит до крайней степени, до безумия, когда старость, отнимая у того, кто одержим этой страстью, все, что связывало его с миром, и в том числе силы, чтобы бороться с нею, отдается ей полностью.
Это уже не алчность скупого, который копит сокровища в тайниках, гордясь собственным могуществом, и уверяет себя и других, что сможет воспользоваться ими, как только пожелает: горькое удовольствие, ничтожная гордыня, которыми скупость скрашивает вызываемые ею лишения. Это упадок, это загнивание самого порока, это окруженный богатствами, полными сундуками, полными закромами, полными чердаками старик, который боится умереть с голоду и жажды, это само слабоумие, которое таскается по двору замка, по кухням, по кладовкам и спорит из-за каждого зернышка для кур на птичьем дворе, подбирает крошки хлеба, чтобы спрятать их в укромном уголке своей комнаты, крадет грошовую монетку, забытую слугой, и добавляет ее в мешок с экю, принесенный накануне арендатором, это нечто низменное, идиотское, жестокое и слабое одновременно, нечто, что не может вызывать ненависти, – столько слабоумия в этой жадности[516], нечто, что не может вызывать жалости, – столько хитрости и злобы в способах, изобретаемых ею для своего удовлетворения. Таков был Брикуен, ставший господином де Парадезом.
И в течение долгих лет женщина благородная, с возвышенными и нежными чувствами, терпела жизнь, которой не могла избежать и которую создавал ей подобный супруг. Она тоже была слабой, поскольку все в ней было разбито, юная и прекрасная Валентина д’Ассембре стала старой, трясущейся женщиной, истощенной в лишениях, прячущейся, чтобы никто не видел ее лохмотья, и опустившейся до такой степени, что в свою очередь воровала угли, чтобы согреться, хлеб, чтобы поесть, и вино, чтобы опьянеть и забыть хоть ненадолго, что ей холодно и голодно.
