Поэтому борьба была долгой: сначала дю Берг поостерегся и не стал переходить в наступление; после того как он случайно открыл Каролине глаза, он быстро отступил назад и снова принял облик друга и защитника. Таким образом он обеспечил себе свободный доступ в дом Каролины. Твоя сестра, оставшись одна, без больших средств, без малейшего представления об управлении состоянием, доверила ему ведение своих дел: это давало ему право часто навещать ее, и поэтому Эдгар согласился. Он окружил ее заботой, ни одна слезинка не упала из глаз Каролины, чтобы он ее не вытер, каждое желание, сорвавшееся с ее уст, он с готовностью исполнял. Он был печален с ней, вместе с ней предавался надеждам; и когда он ясно показал ей, как одна жизнь может соединиться с другой во всех мелочах, смешиваться беспрестанно в каждом чувстве, в каждой потребности, в каждом желании, он сказал, что это и есть любовь, и Каролина, поняв, что ее никогда так не любили, ответила ему:
«Так вот что вы, Эдгар, называете любовью: великодушие и доброту, преданную защиту, заботу, которую вы ставите между мной и любым надвигающимся огорчением, трогательное участие в моих бедах, которые заставляют вас отдавать предпочтение грустным беседам со мной, а не блестящим удовольствиям, к которым вы привыкли? О! Как счастливы мужчины, что могут любить так, и чем могут ответить женщины на подобное чувство?»
«Они могут ответить тем, Каролина, что я хотел бы получить от вас: доверием без границ к проявляемым заботам, искренней верой в преданность, нежную радость оттого, что вы являетесь предметом и моей заботы, и моей преданности».
«Я не называла это любовью, Эдгар, я думала, что это признательность».
«Дело в том, – ответил дю Берг, – что это не вся любовь».
И поскольку Каролина смотрела на него с легким удивлением, он добавил:
«Вы только что сказали, что я предпочитаю беседу с вами фривольным удовольствиям света, и вы почти поблагодарили меня за это, но я не заслуживаю вашей благодарности, Каролина, я прихожу к вам, потому что нет такой силы, которая отвлекла бы меня от вас. Видеть вас – вот моя радость, слушать вас – вот мое счастье, видеть, как вы слушаете меня, – вот мой триумф, вся моя жизнь в вас, вы повелительница не только моей жизни, но и моей души, и я буду жить вами и чувствовать так, как вы пожелаете».
Каролина жадно внимала его словам, обращаясь к собственному сердцу. Счастливая и гордая той властью, которой обладала, она тихо прошептала:
«Но как можно заплатить за такую любовь? Боже!»
«Как заплатить? – вскричал Эдгар. – Будьте счастливы оттого, что вы так любимы, гордитесь рабством того, кто вас любит только потому, что он ваш раб, встаньте под его защиту потому, что это его защита, чувствуйте, что только от него вы получите все – счастье, радость, боль, помните, что только он носит в себе вашу душу, как вы носите его душу в себе. Вот, Каролина, вот как платят за такую любовь».
«О! – воскликнула Каролина. – Если это так, Эдгар, то я не останусь в долгу».
«Так ты меня любишь!» – бросился к ней дю Берг.
«Что с вами, Эдгар? – Каролина в испуге отшатнулась от него, затем после секундного замешательства добавила: – Вы обвиняли моего мужа и Жюльетту в том, что они говорили друг другу „ты“: если для них это был грех, то и для нас это тоже должен быть грех. Это уже грех, я согрешила, я чувствую это, поскольку вы решили, что можете говорить со мной таким образом».
Эдгара несколько сбила с толку подобная логика, но, решив воспользоваться отвоеванной территорией, он сказал с восхитительно сыгранной печалью:
«Вы ошибаетесь, сударыня, для меня это было всего лишь мгновенным заблуждением, для них – обычным языком общения, я сказал вам „ты“, не имея на то права, тогда как те двое имели право обращаться так друг к другу».
«Я вас не понимаю», – растерялась Каролина.
«Дело в том, что та любовь, которую я обрисовал вам только что, это еще не вся любовь. Помимо единения душ, такого безмятежного и святого, есть еще другое – волнующее и горячее. Дело в том, Каролина, что, когда я рядом с вами, – дю Берг приблизился к ней, – мой взор туманится, мое сердце бьется, а тело содрогается, – дю Берг взял Каролину за руку, – вот, вы чувствуете, как я горю? Посмотрите на меня, вы видите, как блуждает мой взгляд?»
Каролина слушала его со все возрастающим испугом, поскольку чувствовала, как ей передается смятение, которое ей с таким пылом обрисовывал Эдгар.
«Оставьте меня, – в ужасе закричала она, – оставьте меня!»
«О! Все потому, – отвечал он, – что вы не знаете, как опьяняет взгляд той, кого любишь!»
Его глаза излучали жгучую любовь и неотрывно смотрели в глаза Каролины.
«Все потому, что ты не знаешь, какое несказанное блаженство чувствовать, как дрожит в твоей руке рука той, кого любишь, чувствовать, как ее сердце бьется рядом с твоим, как ее губы касаются твоих губ, как все ее тело принадлежит тебе».
При этих словах Эдгар нежно взял ее руки в свои, обнял за талию и, прижав к себе, прижался губами к ее губам.
– И она, конечно, сдалась? – в гневе и отчаянии вскричал Луицци.
