Закончив все приготовления, мы вышли вместе. Тысячи людей уже направлялись в сторону Сент-Габеллы. Многие заговаривали с нами, спрашивая Жюльетту: «Вы придете на праздник? И это милое создание будет с вами? До встречи в Сент-Габелле!»
Жюльетта отвечала с некоторым замешательством, что не знает, что навряд ли получится, и тогда я спросила у нее, почему бы не ответить прямо, что мы не можем прийти на праздник.
«У меня не хватает смелости», — призналась она.
«Почему? Что тут такого?»
«Потому что местные нравы отличны от монастырских; если я серьезно начну объяснять, что женщины, решившие посвятить себя Господу, не могут позволить себе участие в подобных развлечениях, то нас сочтут за смехотворных святош. К тому же это будет звучать как порицание девушкам, которые стремятся на праздник, и матерям, которые их сопровождают; хотя праздник — вполне позволительное удовольствие, пусть и не для нас…»
«Что же тогда для нас? — вздохнула я. — Неужели даже столь невинного развлечения нам не видать как своих ушей?»
«Мне-то что! — фыркнула Жюльетта безразлично. — Что мне до подобных сборищ, я-то их повидала. А вот за тебя обидно… Да, — она ласково улыбнулась и с нежностью взглянула на меня, — я понимаю твое любопытство — деревенские празднества так забавны… Эх, может, и вправду отважиться?»
«Пойдем, пойдем же!»
«Одни? — задумалась Жюльетта. — Нет, это невозможно. Вот если бы моя матушка согласилась проводить нас…»
«А что скажут, если мы придем на праздник с твоей матушкой?»
«Ничего, конечно, и все-таки… Я боюсь попросить ее… Вот если бы ты к ней подошла, тогда — другое дело».
«Но мне тем более неудобно».
«Почему? Уверена, что твоя просьба доставит ей превеликое удовольствие».
«Нет, нет! — усомнилась я. — Она сочтет себя обязанной дать согласие. В моем положении подобная просьба будет выглядеть скорее как требование…»
Жюльетту, казалось, покоробили мои слова; после непродолжительной заминки она ответила:
«Тебя, Анжелика, трудно упрекнуть в излишней щепетильности; ты так несведуща в мирских отношениях между обычными людьми, что не можешь думать по-другому. Но поверь мне на слово: это тончайшая деликатность — дать человеку возможность выказать признательность за благодеяние, а в том, что гнушаешься заговорить о нем, хорошего мало».
«О, если так, — обрадовалась я, — я готова просить у нее все что угодно; я готова умолять ее, как будто прошу величайшей милости».
«И я благодарю тебя от имени матушки, — бросилась обнимать меня Жюльетта, — ибо таким образом ты продемонстрируешь свою доброту и ей и мне».
Когда мы вернулись в дом госпожи Жели, Жюльетта побежала предупредить мать, что у меня есть к ней разговор. Они надолго уединились, и я уже заопасалась, как бы Жюльетта не проговорилась раньше времени о моей просьбе и не получила отказ; но стоило мне только заикнуться, что у меня есть какое-то пожелание, как госпожа Жели согласилась с поспешностью, ясно показавшей, насколько я ошибалась. Эта прекрасная женщина с таким счастьем на лице и с такой готовностью откликнулась на мою прихоть, что я поняла, как права была Жюльетта, когда настаивала на своем, какое это доброе дело — просить о благодарности за собственное благодеяние.
Барон слушал сестру со все возрастающим изумлением; эта девушка, которая совсем недавно говорила о печальном опыте, приобретенном ею, в то же время выказывала столь наивную доверчивость, что он не удержался от нежной улыбки. Но, решив не проявлять вызываемых ее рассказом чувств, он промолчал. Каролина тоже призадумалась, и в наступившей тишине слышался только тоскливый вой бесновавшейся на просторе бури. Нескончаемый и мрачный шелест дождя, перебиваемый жалобными стенаниями ветра, служил достойным фоном предстоящему рассказу, и Луицци попросил Каролину продолжать.
