Мы прибыли; тысяча соблазнов представилась нашим глазам, я мысленно примеряла на себя бесчисленные побрякушки и модные наряды. Все вызывало во мне зависть: я хотела оказаться среди поселянок, оживленно и свободно обсуждавших достоинства кружев и лент, или присоединиться к пикнику, устроенному под сенью сикомора{348}, или войти в хоровод девушек, распевавших одну из песен наших гор — о красавице пастушке и юном охотнике, влюбившемся в нее с первого взгляда; могучая внутренняя сила захватила меня и понесла к уже неотвратимому будущему. Мы вошли в зал для танцев и не успели присесть, как нас уже пригласили. Тот самый Анри, которого я видела утром в доме госпожи Жели, взял за руку Жюльетту, а меня — еще какой-то молодой человек. Я не умела танцевать, но, повинуясь инстинкту, легко подражала, глядя на других, словно обладала сверхъестественным даром, и в конце концов я поняла, что привлекаю всеобщее внимание; вокруг шептались о моей красоте, и я чувствовала себя на седьмом небе от счастья. Безудержное, упоительное и льстящее самолюбию веселье уже нисколько не поражало меня и вскоре ввергло в легкомысленное состояние. Смолкли все доводы разума; и вот уже девушка, посвятившая свою жизнь Всевышнему, затворничеству и лишениям, не опускает глаз под страстными взглядами, и грех тщеславия прочно поселился в ее душе. Кадриль закончилась, и ко мне тут же подошел Анри, приглашая на следующий танец. Мои чувства еще не улеглись после первого испытания, как вновь грянул оркестр — уже совсем другую мелодию. Анри, обняв мою талию сильной рукой, быстро закружил меня в танце. От удивления и неожиданности я даже закрыла глаза, не зная, что делать; но через какое-то время мне показалось, что мои движения начинают попадать в унисон со звуками музыки, что какой-то душераздирающий ритм управляет мною, отбивая такт. Я приоткрыла глаза, чтобы сообразить, что происходит. То было непередаваемое ощущение: с невообразимой скоростью меня кружило по нескончаемому кругу; обжигающий воздух врывался в легкие, мои юбки развевались, словно подстегиваемые страшной силы ветром на уровне земли, а волосы отлетели назад, будто желая полностью открыть лицо благожелательной публике, чьи глаза тысячами проносились со всех сторон, мелькая подобно проблескам молнии. Я крепко вцепилась в плечо Анри, откинувшись всем телом на его сильную руку; сердце выпрыгивало из задыхающейся груди, губы трепетали, в глазах все расплывалось, пока я не встретилась с ясным взглядом Анри; его лицо оказалось напротив моего, горячее дыхание обжигало мой лоб, а ясный взгляд проникал в самое сердце. Казалось, по какому-то непостижимому колдовству его дыхание отрывало мои ноги от земли. Я почувствовала, что связана с ним какой-то невидимой силой, я не ощущала больше его рук, будто вращалась только по велению его взгляда, и, чтобы теперь разделить нас, нужно было разорвать что-то, соединявшее наши души. Мне стало холодно, страшно и дурно; в глазах потемнело, и я безвольно повисла на руках Анри, потеряв сознание.
Когда я очнулась, госпожа Жели, хлопотавшая подле меня, возмущенно говорила кому-то:
«Вы с ума сошли! Разве можно так долго вальсировать с бедным ребенком! Она же непривычная!»
Вальсировать? Так это был вальс! Само это слово считалось в монастыре кощунственным{349} — вот и все, что я знала об этом танце! Я прижалась к госпоже Жели, как напроказившая шалунья, ищущая защиты у матери. Но она лишь холодно посоветовала мне сдерживать впредь мои эмоции. Я поняла, что покровительства мне не видать, и расплакалась. Но от многочисленных любопытствующих взглядов мне стало стыдно, я разозлилась на себя, успокоилась — хотя бы внешне, и принялась рассматривать публику. Я увидела, как люди с легкостью предаются удовольствию, которое так быстро меня утомило, и чуть было опять не расстроилась. Но печаль вскоре рассеялась в тихой, как бы умиротворенной грусти. Отказываясь от приглашений, я смотрела на других. Счастье и радость танцующих пробудило, но уже мягко, испытанное в вальсе ощущение наслаждения, и я купалась в нем, кротко улыбаясь. Но, когда Жюльетта оказалась на моем месте, в объятиях Анри, я испытала какое-то беспокойное и, честно говоря, почти что завистливое любопытство; ее легкость, непринужденность и самозабвение заставили меня усомниться в том, что я выглядела столь же обворожительно, как она, в глазах публики, а главное — в восторженных глазах Анри, казалось, утонувших в жгучем взгляде Жюльетты; а когда очередной танец закончился, она расточала вокруг себя непередаваемый аромат победного ликования, который подействовал на меня угнетающе. Я вконец расстроилась, забыв о празднестве, о танцах, и вспомнила о вас, брат мой.
— Обо мне? — удивился Луицци.
