— Итак, мы отправились на торжество, — начала она. — О! Какой был день! Какой чудный и светлый! Знаете, брат мой, один из тех погожих осенних деньков, которые почти столь же прекрасны, как весна. Не буйство проснувшихся жизненных сил, стремительно рвущих зимние оковы зелеными побегами, а усталость и истома царят в настроении природы, которая будто сбрасывает одежды перед отходом ко сну; не резкое и жаркое дыхание майского ветерка обдает благоуханием сирени и жимолости, а теплый и тихий воздух сентября пропитывает все невесомыми и едва уловимыми запахами сухого клевера, желтеющего жнивья, спелых фруктов и начинающих осыпаться листьев; внутри не закипает кровь, сердце не переполнено безудержным и раздирающим грудь желанием кричать и плакать, нет, душа томится, сожалея о былом, о несостоявшемся, вспоминая о несбывшейся мечте; слезы выступают на глазах, но не от боли. Невозможно выразить словами, какое пленительное очарование я испытывала, почувствовав себя частичкой этой неведомой дотоле жизни; была бы я в ту минуту одна, то присела бы в лесочке на пенек — просто всмотреться и вслушаться в природу, ибо, по мере приближения к шумному торжеству, мне становилось все грустнее. А рядом шла развеселая толпа! Люди радостно перекликались и торопились — ведь им предстоял последний праздник в году; скоро наступит зима, и они не соберутся вместе до весны. Для меня же то был первый праздник в жизни и, должно быть, — последний, ибо моя зима закончится только в могиле, а весна ожидает мою душу лишь на небесах.
Слезы навернулись на глаза Каролины, и Луицци поспешил хоть как-то ее утешить:
— Не плачьте, сестричка! Ну же, гоните прочь мрачные мысли, ведь все еще впереди!
— То же самое сказала мне Жюльетта, когда увидела, что я плачу, ибо тогда я прослезилась точно так же, как сейчас, а затем… не знаю, удастся ли мне объяснить, что за странное упоение вдруг на меня нашло. Неодолимый гнев на собственную судьбу ударил мне в голову; люди шли кто многочисленными семьями, обмениваясь во весь голос свежими впечатлениями, кто отдельными парочками, так что только по губам можно было угадать их тихую беседу, радостные крики танцоров, все это бурление жизни, шум и гвалт оглушили, опьянили меня; и в каком-то несказанном порыве я, только что пребывавшая в задумчивой печали, начала торопить Жюльетту: «Пойдем, пойдем быстрее танцевать! Ну, хоть раз в жизни! Хоть раз!» Мной овладело что-то вроде безумия путешественника, которого заворожило бесконечное движение волн и который бросается с высокого берега в пучину.
