— Да, и я вынуждена была признать справедливость слов Жюльетты о том, что любовь всегда проникает в сердце похожими впечатлениями, но только она одна дает нам все то разнообразие волнующих чувств, что называются одним и тем же словом. Я признала также, что, раз проснувшись, она заполняет всю душу без остатка, причем не важно — развивалась ли она постепенно или же вторглась внезапно{352}. Я прочла этот томик, а потом и множество других. По ночам, когда Жюльетта уже видела не первый сон, я жадно проглатывала эти книги при тусклом свете ночника; меня бросало то в жар, то в холод, но я была не в силах оторваться от описаний неведомых ранее ощущений, которых я так жаждала. Я прочла трагедию Шекспира «Ромео и Джульетта»{353}, герои которой влюбились друг в друга с первого взгляда, как я — в Анри, а затем — «Новую Элоизу»{354}.
— «Новую Элоизу»! — не удержался от восклицания Луицци.
— Да, причем не пропустила первую страницу, где сказано, что девушка, которая прочтет эту книгу, — девушка падшая. А затем я смотрела на приходившего к нам каждый вечер Анри, как он перешептывался с Жюльеттой, и я знала, что они говорят обо мне, ибо она потом рассказывала, как он не смеет заговорить со мной о любви, сводившей его с ума, как в моем присутствии им овладевает дрожь и немота, и он не отваживается ни взглянуть на меня, ни обмолвиться хоть словом; я видела, что он испытывает те же чувства, что и я, и хорошо понимала, что он любит меня так же, как я его.
Меж тем близился день нашего отъезда. Не могу сказать, что я ждала его с ужасом; нет, скорее, он нес с собой какую-то надежду. Чувство, которое некому было излить, которое не имело возможности выразиться в словах или мечтах, и готовая к признанию любовь, не имевшая права слова, и присутствие любимого, от которого только безмолвно щемило сердце, — все было невыносимой пыткой. Несчастный погибающий путешественник, у которого пропадает голос, когда надо позвать на помощь, или утопающий в метре от спасительного берега пловец, должно быть, испытывают муку, подобную той, что чувствовала я каждый вечер, когда Анри приближался ко мне и силился что-нибудь сказать, так же неловко и смущенно, как я. Я взывала к монастырскому уединению, как к избавлению от этой безысходной борьбы. И вот настал наконец день нашего отъезда; поутру я нашла в книге, которую читала перед сном, предназначенное мне письмо. Догадавшись, что послание от Анри, я не стала заглядывать в него, решив вернуть отправителю. Но он не появился, а Жюльетта не смела просить матушку передать Анри письмо.
«Ты можешь пренебречь посланием, — посоветовала она, — но не стоит делать это столь явно; ты поступишь жестоко — во-первых, а во-вторых, подтолкнешь его на какой-нибудь отчаянный поступок, перед которым не отступит в испуге его страсть. Вполне достаточно будет просто не отвечать».
— И вы не ответили? — спросил заинтригованный Луицци.
— Если бы! — вздохнула Каролина. — Чтобы воздержаться от ответа, нужно было для начала воздержаться от чтения. Сама не понимаю, как это случилось, но тем утром, вновь облачаясь в монашеские одеяния, я, не зная, куда деть письмо, сунула его себе под нагрудник и увезла с собой. О! Должно быть, власяница, которой опоясываются самые исступленные отшельницы в приступе яростного самоистязания, не жжет и не терзает тело так, как клочок бумаги, будто впившийся в мою плоть. Рассказать вам о борьбе, происходившей во мне на протяжении всего пути к монастырю, — сколько раз я решалась было выкинуть чуждый предмет, гложущий мою грудь, и сколько раз не поднималась на это моя рука, словно я должна была вырвать собственное сердце, — означало бы признаться вам в безумии, от которого я краснела тогда и не исцелилась до сих пор.
По прибытии в Тулузу я пребывала в почти полной убежденности, что не стоит читать письмо Анри; но одно странное обстоятельство поколебало мою решимость. Когда я появилась в монастыре, его обитательницы так сильно поражались переменам в моем лице, так жалостливо и чуть не плача отзывались о моей бледности и болезненном виде, что я не сомневалась более в силе любви, столь молниеносно опрокинувшей мою нравственную приверженность к безмятежной святости и спокойному образу жизни. Как вам объяснить? Все мне говорило, что я ношу в себе неизлечимую болезнь — именно потому я посчитала невозможным дальнейшее сопротивление навязчивой идее разбередить свою рану, мыслями о которой я только и жила, хотя она меня и убивала. И вот вечером, когда меня заперли, как обычно, в моей келье, я прочла письмо Анри.
— И вы ответили ему? — повторил свой вопрос Луицци.
— Прочтите сами, брат мой, все письма Анри, а также мои ответы.
— Они у вас при себе?
— Да, вот они. — Каролина со вздохом протянула ему связку писем, бережно упакованную в небольшой шелковый мешочек. — Из них вы поймете, что заставило меня ответить Анри и как вернулись ко мне мои собственные письма. Я сохранила их, но не как надежду, а как символ раскаяния: каждый день они напоминают мне, насколько я грешна и несчастна.
