Была ночь. Сразу после ужина пешим строем начали продвигаться на передовую. На себе тащили пулеметы, минометы и боеприпасы. Строго запретили курить во время похода. В небе ночная немецкая авиация. Хотя и ночь была, а обстрел был сильный. Дорога, по которой мы двигались, сильно обстреливалась. Шли быстро. Хотя и каждый был нагружен до предела, но так нужно. Впереди был противотанковый ров, вот и торопились, чтобы быстрее добраться до него. Чуть-чуть не дошли до этого рва, как нас накрыл минометный огонь. Сразу бегом кинулось до рва, захватив и раненых. Только во рву раненым сделали перевязки. Трое от этого налета были убиты. Передний край находился еще дальше рва, на ровном месте. Вот там и должны занять оборону роты. В противотанковом рву сильно много было народу. Та сторона рва, которая обращена к противнику, сильно изрыта. В ней понаделаны разные укрытия. В таких нишах никакой обстрел не страшен. Очень много установлено во рву минометов. А штабы и командные пункты находились тоже во рву. Та дорога, по которой мы шли, пересекала ров. Шла она в сторону противника. Вот у этой самой дороги во рву и расположились мы со своим медпунктом. Тут были свободные ниши, мы их расширили и углубили. Одну так расширили внутри, что все вместе туда входили. На самом верху рва в одиночном окопе дежурили посменно. Там все время кто-нибудь находился. Без этого нельзя. Штаб и КП находились тут же недалеко. Хоть и не так часто, а мины в ров попадали. На второй день как мы прибыли, мина шлепнулась прямо в ров недалеко от нас. Разбило миномет и убило двух минометчиков, а одного тяжело ранило. А еще через день опять разорвалась мина во рву. Ранило адъютанта штаба лейтенанта Воробьева, убило связного и двух автоматчиков. Это только около нас. А ров ведь очень длинный. Возможно, и в других местах также.
Несколько левее нас оборону держали штрафники. Штрафбат. Бывшие офицеры. Мне пришлось перевязывать одного штрафника, бывшего лейтенанта. Вот он и рассказывал, как пришлось брать этот ров. Бои тут были исключительно тяжелые. И сейчас штрафники находятся на самом тяжелом и опасном участке. Они находятся почти рядом с немцами. Даже гранатами перебрасываются.
Раненые были и днем, и ночью. Размещать их совершенно негде. По приказу комбата солдаты выкопали несколько укрытий во рву. И с отправкой раненых дело обстояло не совсем благополучно. Очень опасно было подъезжать машинам даже ночью. Кухня приезжала только раз в сутки. Больше всего выдавали сухим пайком. На этой дороге уже много было разбито машин. Прямым попаданием разбило кухню какого-то стрелкового батальона. Кухня была на конной тяге. Убило ездового, повара и лошадь. Машина наша тоже начала редко показываться. Хотя врач и говорил, что я всегда буду там, где солдаты, а что-то редко к нам показывается. Бывает…Но ненадолго. Приехал, повернулся и обратно. Этот хоть санитаров около себя не держит. Сколько их есть, все они при мне. Самое трудное у нас сейчас – это отправка раненых. Приходилось использовать каждую возможность. Какая бы ни появилась машина или повозка, останавливали и заставляли взять с собой раненых. Приходилось даже угрожать оружием.
После того, как уехал врач, второй раз пришла наша машина. Раненых грузили в машину под сильным обстрелом. Торопились. На обратном пути, т.е. с ранеными, машина угодила под сильный артминогонь. Некоторые раненые получили повторные ранения. Во многих местах машину продырявило. И сам шофер Миша Вязгин был ранен в ногу, но машину довел до места. С этим рейсом ехал и Гуранов. Вот он потом и рассказывал. А прибыл он перед утром с машиной госпитания.
Наверху дежурил Косматенко. Все остальные находились в просторной нише. Раненых пока не было. Гуранов что-то рассказывал из своей жизни. В это время совсем где-то рядом разорвался тяжелый снаряд. Сотрясение от взрыва было сильное, даже в нише немного обвалился потолок. На какое-то мгновение Гуранов прервал свой рассказ. Коротун в это время два раза перекрестился и что-то даже прошептал. Гуранов и я рассмеялись. «Эй, Косматенко, ты жив?», – крикнул я. «Жив, жив, товарищ военфельдшер», – ответил он. «А раз жив, так иди сюда, перекурим!». Пришел Косматенко. Его место занял Коротун. Коротун был сильно верующим человеком. Носил нательный крест. Убеждать его было бесполезно. На фронте многие солдаты в Бога верили. Письма при себе имели божественного содержания. Я их видел и читал. Написаны они от руки самими же солдатами. В письме имелись и такие слова, мол, кто его носит при себе, всегда будет жив, из любого боя выйдет целым и невредимым. Это письмо было как талисман. Оно охраняло солдата от смерти. И некоторые верили. На самом же деле, оно никого не спасало. Одинаково гибли в боях, что с письмом, что без письма. Коротун тоже имел такое письмо. Но его судьба пока что миловала. Может, поэтому он так сильно верит в него.
