Грузин снова сел на свое место, и игра продолжилась. Казна банка росла, а игра становилась все азартнее. Грузин ударил на весь банк, показал карты – ровно 21. Опять все досталось ему. Но тут кто-то из пленных заметил, что грузин сжульничал, незаметно подменил карту. Грузин как ужаленный вскочил с места и ударил в лицо пленного, который сказал эти слова. Пленный упал, обливаясь кровью. И этого было достаточно. На грузина набросились сразу несколько пленных и сумели его повалить. У него вывернули карманы и обнаружили колоду карт, точь-в-точь такую же, как та, в которую играли. Теперь всем было понятно, почему грузин всех и всегда обыгрывал. С нар его сбросили на пол, и началось сильное избиение. Топтали его до тех пор, пока он не перестал дышать. Особенно его били те, кого он до нитки обыграл. Изуродованное до неузнаваемости тело выбросили на улицу, где уже лежали несколько мертвых тел. Расправившись с шулером, пленные снова начали играть в карты, как будто ничего не случилось. Все выигранное грузином было роздано тем, у кого он выиграл, а все остальное было положено в банк для розыгрыша. Игра в очко не утихала до самой ночи. И так каждый день.
В нашем корпусе такой игры не было. Конечно, в карты тоже играли, но только не в очко. У нас больше всего играли в самодельное домино. За таким занятием легче переносится голод, да и время быстрее идет.
Как ни тяжело было в лагере большинству пленных, но все же не так, как евреям. Для них создали просто невыносимые условия и обращались с ними, как с самой последней скотиной. Да куда там со скотиной сравнивать! Хуже еще. На протяжении нескольких дней на территории лагеря можно было наблюдать такую картину. Несколько евреев в специальной упряжке с колокольчиками на шее везут сани. На санях установлена бочка с водой, а на ней сидят два немца. Один немец правит вожжами, а второй играет на губной гармошке мелодию «Катюша». Пленные евреи через силу везут сани и поют песню: «Расцветали яблони и груши…». По обеим сторонам возле саней идут с плетьми лагерные полицаи из числа пленных. Чтобы быстрее шли евреи и громче пели, их стегают плетьми. И все это происходит обычно тогда, когда все пленные находятся на построении. Немцы и полицейские называют это спектаклем для развлечения пленных. Жили эти евреи в холодных помещениях и спали прямо на земле. Использовали их на самых грязных работах, а кормили еще хуже, чем нас. На следующий день их уже заставляли петь другую песню «Броня крепка и танки наши быстры…». Каждый раз, как только начинался такой «спектакль», немецкий офицер снимал фотоаппаратом.
Однажды немцы устроили такое представление: на территории лагеря в небольшой клетке, окруженной колючей проволокой, поместили двух евреев, раздетых догола. Только на ногах у них были надеты ботинки. А ведь сейчас зима, а не лето. Их заставили драться на кулаки. Дрались они до тех пор, пока один из них не падал в снег. На смену побежденному, в клетку вталкивали другого еврея. И так продолжалось до тех пор, пока в клетке не побывают все евреи. Во время игры на кулаки их заставляли кричать «Бей евреев!». И попробуй только ослушаться. После этого «представления» мы евреев больше не видели. В живых, конечно, их немцы никого не оставили. Или их всех расстреляли или они умерли от тяжелых нечеловеческих условий.
Кроме евреев немцы еще искали цыган, но ни одного найти не смогли. А возможно их даже совсем среди пленных не было.
В офицерском корпусе было несколько евреев, но немцы их не опознали, а более тщательную проверку не устраивали. Никого не раздевали. А офицеры не будут выдавать своих товарищей. Да и вообще в наш корпус немцы редко заглядывали, а полицейские даже боялись заходить. Одного полицая однажды проучили, причем здорово. Он жаловаться никуда не пошел. Хоть и в плену, а офицерский состав держался сплоченно. Все невзгоды переносили сообща вместе, а не по отдельности.
В Ростовском лагере из разведчиков я встретил только Жорку Мухина. Остальные все сумели разбежаться, видимо, когда гнали по Батайску и Ростову. Можно с уверенностью сказать, что они уже у своих, на то они и разведчики. А Жорке, как и мне, не повезло. Жорка из большого корпуса перешел прямо в нашу камеру. Я сказал, что это мой большой близкий друг. Никто против ничего не имел, и Жорка стал жить у нас. Жорка – бывший моряк, сверхсрочник, во флоте прослужил более восьми лет. Воинское звание у него старшина какой-то статьи. Ему было что-то около тридцати лет. Дома, в родном своем Чкалове, у него старики-родители и больше никого. Все время он их только и вспоминал. Часто говорил мне, что не увидят меня больше никогда мои старые родители. Ничего-то они обо мне не узнают. Он не верил в то, что из лагеря можно вырваться живым. На этапе еще можно, а здесь нет. Дело дрянь…Короче говоря, Жорка пал духом.
