А сейчас я расскажу о том, как мы работали у одной одинокой старушки, хотя, какая она старуха? Ей даже и 50 лет нет, но мы звали ее бабкой, а не теткой. У этой бабки мы с Петькой несколько дней работали в саду, затем начали копать огород, но так и не докопали. На то была причина. Она почти беспрерывно гнала самогон и им поторговывала. Немного угощала и нас. И вот однажды в середине ночи начался сильный стук в дверь. И не только в дверь, застучали и в окно. Что делать? Убежать, уже не убежишь. И скрыться негде. Будем лежать. Может, вывернемся, будем что-нибудь врать. Когда бабка открыла дверь, в хату вошли трое выпивших верзил с винтовками. Как тут не перепугаешься? Лежим, а нас пот пробирает. Один из верзил спрашивает бабку: «А это кто такие, на полу лежат? Пленных, бабка, укрываешь? Сейчас, мы их, голубчиков, посмотрим!», – подходит и приподнимает полог, под которым мы лежим. Мы лежим, даже не шевелимся. Затем этот же верзила обращается к бабке: «А самогон, бабка, есть? Давай побыстрее! А если тебе некогда, и ты забыла, куда его спрятала, мы сейчас поищем!». На столе появился графин самогону. Затем второй. Потребовали после второго еще графин. Но пить больше не стали, графин взяли с собой. Хозяйке на стол швырнули пачку украинских карбованцев. Когда собрались идти, этот же самый крикнул: «А, ну быстрее, мерзавцы, поднимайтесь! Быстрей, быстрей, кому говорят?». Но когда мы оделись, они, эти трое вооруженных верзил заржали, как кони. Брякнули дверями и их след простыл. Вот, сволочи! Нагнали на нас страху! Какой уж сейчас сон? Так мы больше и не могли уснуть. Как только наступил рассвет, немного закусили и распрощались с хозяйкой. После этой тревожной ночи не хочется оставаться здесь ни на один час.
И вот мы опять отшагивали километры. По всем дорогам какое-нибудь движение. Не мало и нашего брата ходит. Но ходят больше всего поодиночке или на пару. Так лучше. Меньше в глаза бросается. В одном селе подолгу тоже не жили. Нельзя. Без прописки запрещается. У одного хозяина подолгу жить тоже рискованно. Сам попадешь, и хозяина подведешь. Может кто-нибудь по злому умыслу сообщить в полицию, что у таких-то проживают пленные…Нам, молодым, каждый день надо быть начеку. Могут в любое время схватить. Не в лагерь, так в Германию отправят. А вот примаков, тех можно сказать, что не трогали.
Опять мы проживаем у одинокой бабки, только уже у другой, и совсем в другой местности. Мы у неё работали в саду, а сад не маленький. Запустила она его здорово, даже невозможно перекапывать. Уже три дня возимся, а работе конца не видать. Вместе с нами работала и сама бабка. Бабке этой едва было пятьдесят лет. Кормила нас она сильно скверно. Все жаловалась, что она одинокая, жить ей очень трудно. Коровы у нее действительно не было. Была телка, но она еще не отелилась. Она держала еще поросенка и десятка три куриц. А вот яиц нам не давала. Говорит, что все сдает немецкому государству, так что себе нисколько не остается. И мяса много надо сдавать. Вот и кормила нас постным борщом и кукурузной кашей. Хлеб был тоже кукурузный. Мы уже решили перейти в другой дом. Приходила одна молодая женщина и звала нас. Она и шепнула нам, что эта старуха самая скверная женщина. Скупая и очень хитрая. Даже старика своего заморила голодом. Как раз в этот день было воскресенье. Старуха ушла куда-то замаливать грехи, а мы по случаю воскресного дня тоже ничего не делали. Как раз в это самое время и приходила молодая женщина, которая звала нас к себе работать. После ее ухода мы решили заглянуть на чердак. И чего там только не было? Одного только сала-шпика было не один пуд. А яиц – полон пестерь. Если их пересчитывать, то уйдет не один час. Может половина уже тухлые? Не за месяц же она столько их накопила! А сколько сухих фруктов! И зерна разного много. Есть и мука. А вещи! Хватит одеть не одну семью. Даже кизяки, и те перетасканы на чердак. Вот тебе, и старушка бедная! Когда бабка вернулась, мы решили ее попугать: «Бабка, тут полиция приезжала и хотела сделать у тебя обыск! Но раз вас не было дома, они заедут под вечер, а может даже и ночью». «Я полиции не боюсь, самогон не гоню. Они самогон вынюхивают», – сказала она. «Да они совсем за другим приезжали. Ведь они не одни были. С ними немец был. Они собирают теплые вещи для немецкой армии и яйца для госпиталей. А кто-то им, видно, сказал, что у вас на чердаке будто бы спрятаны овчины. Так что, если у тебя действительно есть овечьи шкуры, то спрячь их куда-нибудь. Иначе их заберут даром. А мы, бабка, от тебя уйдем, а то надо и нам не попало», – сказал я. Бабка перепугалась до смерти. Побледнела. Потом запричитала. Наплакавшись вдоволь, начала нас уговаривать выкопать яму в саду, чтобы спрятать кое-что. Ссылаясь на мозоли и на то, что мы ослабели на ее харчах, мы отказались. Она снова начала плакать и уговаривать нас, но напрасно. В тот же час мы от нее ушли к той молодой женщине, которая звала нас.
