А потом я подумал, что если имя что-то значит, то уж имя-то вместе с фамилией значат еще больше! Уточнение получается! Или расширение! Из этого следует, что полные тёзки похожи друг на дружку еще больше, чем обычные. В чем-то не очень уловимом, конечно. Вот здесь я понял, что вся эта теория - глупость и жажда прекрасного, потому что у меня был такой тёзка, Лёша Смирнов.
Этот Лёша Смирнов был из тех, к кому лучше не подходить. Жесткий парень. Из тех, кто зарежет, но не больно. Мне было 17, а ему 20. Я бы с ним и не водился, да жизнь-баловница нас сталкивала.
И вот он разухабисто женился, а я как раз учился на первом курсе Мединститута. Лёша заставлял молодую варить себе манную кашу в четыре часа утра (из армии недавно вернулся, еще не все привычки выветрились). И боялся последующего деторождения - так слоны побаиваются мышей. А потому попросил меня рассказать, в какие-такие особые сроки ему разрешается свободно и безвозбранно совокупляться. Он решил, что я в этом разбираюсь.
Я ему и сказал, с точностью до наоборот. Мы тогда все больше глистами занимались, а до интересующего Лёшу вопроса еще не дошли. Промолчать было нельзя, и я рассудил по наитию. Глисты, Лёша - какая разница, все мы Земляне. Лёша послушал умного человека, совокупился и не обрадовался.
- Чё делать-то? - зависал он надо мной. - Уже третий месяц пошёл!
(В 1982 году аборты как-то не слишком приветствовались).
- Она мне говорит: ударь меня ногой в живот, - советовался со мной Лёша. - А я ей велел прыгать со шкафа. Как ты думаешь, что лучше?
Я к тому рассказал, что ничего общего. Мало ли, что мы тёзки.
Эпизод, не попавший в основную хронику.
Нашему больничному отделению полагался нейрохирург.
На фиг, конечно, был не нужен, но иногда возникали вопросы. Потому что народ у нас лежал после операций на бедном хребте и часто хотел узнать, не надо ли еще что подрезать или пришить. Ну, и нам бывало интересно: а вдруг надо?
Так что наша заведующая отделением выудила дефицитную фигуру: свою подругу-ровесницу.
О моей заведующей я уже много рассказывал. Нейрохирургическая подруга была ей под стать, хотя, конечно, сильно не добирала по части старческого слабоумия и олигофрении, тянувшейся еще с младенческих лет. Она была не просто нейрохирург, а профессор, в которого вырасти очень просто - не сложнее, чем в заведующую. Никаких особых открытий эта профессорша, насколько я знаю, не сделала, а за операционным столом стояла очень давно, когда еще на пролетках ездили.
Поэтому они с заведующей уединялись и общались.
Зайдешь, бывало, а они сидят друг против друга и молчат. Смотрят в противоположные окна. Между подругами - вафельный тортик, разрезанный. И очки положены.
Консультация происходит.
Однажды профессорша не сумела найти какие-то снимки. Мечется, как дитя, в трех соснах позабытое и на съедение волку оставленное. Я вытянул из стола ящик, поставил перед ней, словно корыто - ройтесь, мол, они все тут, а если нет, то нет и в природе, потому что все, что в мире существует, собрано в этом ящике. И она рылась, нашла, ушла.
Вошла заведующая, в состоянии животной ярости:
- Профессору снимки не можете подать! Профессору снимки не можете поднести! Профессор приехал и должен искать!
Вышла, трахнувши дверью.
Я, подавленный, пошел курить в клизменную.
Там стояла и тоже курила процедурная сестра, Истинная Заведующая Отделением. Кивнув на дверь с намеком на ученую гостью, осведомилась:
- Зачем уёбище приехало?
Скажешь так слово, как я недавно совсем по другому поводу сказал слово "тюль", и воспоминания всколыхнутся - вполне по-прустовски, на манер его азбучного печенья, которое навсегда застряло в зубах.
Наша заведующая отделением, как я уже говорил, купалась в роскоши. У нее был Палас, а потом появилась и Новая Тюль, как у людей. Дело в том, что однажды в отделенческом казначействе образовались лишние деньги. И довольно приличные. Хватило как раз ей на Тюль и на толстый карниз с гремящими колечками.
По этому поводу даже было маленькое собрание, где казначейша доказала на своих возбужденных пальцах необходимость удовлетворения заведующей Тюлью. Потому что все другое - стиральный порошок и мыло - уже имеется в коммунистическом избытке. .
Конечно, были недовольные: моя коллега, например, доктор М., женщина южная и жаркая, с ядовитым дыханием. Наши столы стояли впритык. Я тоже старался дышать, но что значит какой-то перегар в сравнении с южным суховеем! Жалкая клюшка против посоха Сарумана.
М. перегнулась через стол и зашипела мне в лицо. Я не помню порядка сказанных слов, но ручаюсь за их содержание и общий стиль. От перестановки слагаемых сумма не меняется.