- А вот скажите, Алексей Константинович, это дело - покупать ей Тюль? Херню вот эту? - больно щупает подаренный заведующей календарь. - Поганки! Уроды тряпочные! - Нервный смех с быстрым восстановлением самообладания. - Она же не соображает ничего. Хотите сделать отделению приятное? Спросите! Спросите, что купить! А я скажу. Я скажу! Нужно продать эту Тюль и купить в ординаторскую зеркало. - Суховей заворачивается в спираль. - А что? Ну, что?
Казначейша переминалась у двери и улыбалась, глядя в пол. Улыбка у нее была, как после непристойного предложения.
Через два дня в ординаторскую быстро вошла заведующая отделением.
Она села, явившись как рок, уподобляясь созвучной птице и бурча внутренними одноименными аккордами.
- Это вы сказали продать мою Тюль? - спросила она.
- Да! Да! А что? А почему я должна свою пасть затыкать, как бобик? .
Заведующая поджала губы:
- Очень красиво! Очень!
- Послушайте...
Вставая и уходя:
- Очень красиво! . .
Обеденный перерыв.
Бешеная, неистовая доктор М., наворачивая обедик, каким-то образом ухитряется одновременно кричать и шипеть:
- Да? Да? Вы так думаете? Ну, тогда вот что я вам скажу - раз так, то и плевать! Давайте вообще будем голыми ходить по отделению! Все! Давайте! ...
Дежурная сестра, вполголоса, задумчиво глядя в тарелку:
- А почему бы и нет?
У Рэя Брэдбери есть рассказ " Чудесный костюм цвета сливочного мороженого".
Пусть и у меня будет.
Собственно говоря, рассказывать не о чем. У заведующего травмой был высокий сократовский лоб. Если верить, что Сократ грешил не только мужеложеством, но и пил запоем, то сходство с ним можно продолжить. Чтобы никто и ни о чем не догадался, завтравмой носил подо лбом гигантские темные очки. Я часто норовил зайти сбоку и рассмотреть профиль: что же там за страсти, под очками. Но они у него были какие-то гнутые, не видно.
Завтравмой жил этажом ниже нашей старшей сестры, и та ежедневно рассказывала об их пререканиях. Последние принимали характер монолога, потому что вечерний завтравмой уже не мог участвовать в коммуникативном акте и мешал пройти по лестнице. Он загораживал проход, стоя в коленно-локтевой позе и глядя под себя. Бывало, что и не только глядя. И наша старшая сестра его очень ругала, потому что благопорядочно шла с собакой, гулять. Но он продолжал подавать животному скверный пример.
Вот, пожалуй, и все.
Ах да, про костюм.
На исходе моей докторской повинности и невинности он познакомился с какой-то молодой дурой.
И пришел на работу в ослепительно белом костюме, белой широкополой шляпе, в галстуке гавайского настроения и, конечно, в очках. Широко улыбнулся:
- А я теперь всегда такой буду!
Все пришли в замешательство.
Осторожно сказали:
- Ну, пожалуйста.
Инь и Ян встретились в вагоне метро.
Я только не понял, кто из них кто.
Для удобства будем считать, что Ян пошел справа. Это была женщина. Почему я решил обозначить ее как Ян, будет видно из описания Инь. Ян постоял, чинно выдерживая паузу, а после вздохнул и завыл: люди-добрие, поможите пожалуста, нас тут собралось на вокзале всего сорок четыре чижа, царь-царевич, да король-королевич, сапожник, портной и Черт Иваныч с рукой за пазухой.
Едва Ян закруглился с перечислением невезучих соплеменников, как слева нарисовался Инь. Это был герой Бэрроуза: высокий молодой человек с длинными волосами, в очень грязной футболке и гнусных штанах. Молодой человек был при дудочке. Дослушав про незадачливых чижей, обосновавшихся на вокзале, он объявил, что сейчас сыграет для общего удовольствия. Голос у Иня был как у сильно простуженной первоклассницы и, когда Иня посадят, этот голос обязательно поможет ему определиться в тюремный птичник. Либо ему что-то отрезали за неуемную любовь к музыке, да он не унялся, либо уже кто-то из слушателей вогнал ему одну дудочку в горло, но вогнать - не наступить, и он ею поет.
Инь, приплясывая, двинулся по проходу; он весело играл на дудочке. Навстречу ему проталкивался Ян, воплощенное горе. Никакого противоречия: в каждом Ине есть чуточку Яна, и наоборот.
Посреди вагона Ян, наконец, столкнулся с Инем нос к носу.
Это были Лед и Пламень, Пепел и Алмаз. К сожалению, они не слились в космической гармонии; они разошлись. Инь заплясал дальше, а Ян приумолк и мрачно свернул к дверям. Может быть, эта пассажирка не знала чижей и просто продавала ручки, я не разобрался, но тем хуже для нее.
Все, к дьяволу.
Я выволакиваю из чулана машину времени, цепляю на брючину бельевую прищепку, чтобы не затянуло в цепь; усаживаюсь, кручу педали.
Мне далеко не надо - лет на сто назад. Чтобы поспеть к 200-летнему юбилею города.
Там я окунаю перо в мушиный суп и пишу записку директору гимназии или даже самому директору попечительского совета. В слоге тогдашних времен я не мастер, соответствую приблизительно. Надеюсь, что "лакеи швабрами не заколошматят" за такие письма.
Итак: