Посидев, он вышел и каким-то невероятным провидением устроился работать медбратом в больницу, в травматологическое отделение. Подпускать его к наркотическим препаратам было строго-настрого запрещено, однако Лешу подпускали, потому что деваться было некуда. Допускали, правда, в присутствии доктора, под пристальным контролем. Потому что Леша прекрасно умел запаивать ампулы, нагревая их зажигалкой, в сортире. Предварительно отсосавши вкусное и напрудивши невкусное - например, димедрол.
И дело выглядело так.
Поручают, стало быть, Леше сделать наркотический укол. В сопровождении доктора Леша идет в процедурный кабинет. Под строгим взглядом доктора отпирает сейф ключами, врученными ему на три секунды. Вынимает ампулу. Насасывает шприц. Ампулу, по инструкции, в присутствии того же доктора накрывает газетой и раскатывает в порошок молочной бутылкой. Идет по коридору, воздевши шприц к небу. Доктор топает рядом. Входят в палату. Там уже обнажилось хамское операционное поле, жаждущее укола и не въезжающее в высокую наркотическую идею. Леша вонзает иглу. Давит на поршень. Шприц пустеет. Доктор удовлетворенно кивает и уходит. Леша тоже удовлетворенно кивает и тоже уходит, к себе.
Операционное поле, поделенное природной щелью надвое, мучается. Оно не получило укола. Ему больно. Оно не понимает, в чем дело.
И никто не понимает.
Потому что Леша заранее высверлил в поршне полость и прикрыл его шторкой на крохотной, расслабленной пружинке. Раствор, будучи введен под сильным давлением, переходит в поршень и не переходит в больного.
Бес облегченно вздыхает и шепчет Леше ласковые слова.
Думайте, что хотите, но при советской власти о народе заботились. С какими целями и как, это другой вопрос, но факт остается. На майские праздники, например, особенно сильно заботились. Бывало, все улицы перегородят, чтобы, не дай Бог, кто-нибудь не свернул в подворотню - и вот течет себе демонстрация, без пробок и заторов, доползает до площади и получает там свои двести ленинских рентген, которыми нас ленин и просвечивает, как подметил Вознесенский с прозорливостью истинного поэта.
Сейчас в тех же вузах - ну кому какое дело, чем вы там занимаетесь, кому проломили голову на досуге? А меня, помню, даже заставили написать реферат под названием "Свободное время и его использование при социализме". Чем я успешно и занимаюсь уже не первый год.
После торжеств устраивали разборы полетов. На истории партии доцент Рыбальченко грозил нам пальцем и подытоживал майские гуляния так: "Ну, а если кто пьянствовал, тот совершил бытовое преступление! Он морально разложился. И ограбил семью".
И удивленно разводил руками, выпячивая живот, поражаясь простоте вывода.
Да что там разбор - году, по-моему, в 82-м, один мой бывший одноклассник, который нынче в Штатах работает психиатром и зачем-то купается в проруби, решил отметить первое мая с другим нашим товарищем, существом маргинальным - настолько, что мама будущего психиатра его, психиатра, лба такого, не пускала гулять. И он подговорил нас сказать ей, будто мы берем его, лба, в свою компанию, чтобы мама успокоилась, а сам он с нами не пойдет, а пойдет-таки с тем самым смутным объектом желания, в ресторан "Невские Берега". Ну, мы с удовольствием обманули маму. Психиатр сходил в ресторан, разбил там зеркало. Так мама, вообразите, явилась потом к декану университета, где учился мой друг, с которым мы вместе ей врали, и жаловалась ЕМУ. Требовала, чтобы выгнали. И тот действительно вызвал враля, и сделал ему внушение. К моему декану мама не ходила, потому что мы с психиатрическим лбом учились на одном курсе, и было опасно ябедничать.
Вот как о нас заботились.
Однажды я набил морду одному типу, кандидату биохимических наук. Так он написал письмо в мой институт. Пообещал, что меня вышвырнут на фиг. И меня, на основании одного лишь письма, без всяких милицейских представлений, разбирали на совете у ректора. И выговор влепили! Нельзя было бить, сказали.
А что сегодня? Злые, лютые, равнодушные времена. Иди куда хочешь - бей зеркало, рыло: пожалуйста.
Поздний вечер, метро.
Полный вагон рыбаков.
Финский бульон-залив еще не до конца переварил ледяную корку зимнего жира. Рыбаки сидят до последнего.
Мне их сильно не хватает, этих рыбаков. Несколько лет назад, когда я каждое утро садился в поезд, эти странные люди с громоздкой экипировкой были для меня бесплатным триллером. Удовольствие от созерцания этих фигур, как и от всякого триллера, строилось на контрасте и радости за личный комфорт. Я даже забавлялся, вспоминая не помню, чью, обидную песню про жен, встречающих рыбаков, которых доставили прямо со льдины на чрезвычайном вертолете. "Кормилец спустился с небес", - вот как пелось в той песне, не без высоколобого сарказма. А жены стоят внизу с разинутыми ртами.