Я помню, как однажды вез своей бабушке палочку. Вез я ее в двух троллейбусах и метро. Волшебная вещь! Разумеется, я не мог упустить такой случай и начал активно пользоваться этой палочкой. Опирался на нее, делал измученное, но полное достоинства лицо; стискивал зубы и прерывисто дышал.
Как и ожидалось, мой вид сильно изменился. Мне сразу же уступили место, и я немедленно сел, и сидел, скрестив на палочке руки, с умиротворенным и довольным выражением.
Повсюду передо мной расступались, норовили поддержать, сочувственно рассматривали.
Но я раскрою один секрет: природа и без палочки наделила нас всем необходимым. Мы просто забываем этим пользоваться.
Один мой приятель-доктор, гора-человек, мало того, что уселся в трамвае, так еще и выставил наглую ногу в проход. Мгновенно наметилась вредная бабушка, которая зависла над доктором, кому, быть может, жизнью своей обязана, пусть он и занимался обычным искусственным оплодотворением. И начала разоряться про молодежь, да заслуженную старость. Приятель мой слушал-слушал, а потом, ни слова не говоря, встал и пошел по проходу, волоча за собой ногу, так и не разогнутую.
И что же сделали с бабкой?
Кошмар.
В крематорий тебя! - орали. Понабились, ополоумели, на печке пора сидеть дома с внуками, инвалида сожрала.
Палочка, как и прочие знаки различия - всего лишь напоминание о забытых резервах.
Меня всегда тянуло в разную самодеятельность - то в школьную, то в институтскую. Из амбиций, конечно, но не только из них - еще и ради контраста. У Достоевского в "Записках из мертвого дома" есть место, где рассказывается о каторжном спектакле. И Достоевский, умилившись и окрылившись, говорит нечто вроде: "Нет, можно ведь и здесь жить" (цитата неточная, но по смыслу правильная).
И вечно у меня оставался какой-то осадок после этих мероприятий.
Поэтому, наверно, я так и не сумел полноценно влиться во все эти бригады-отряды. Держался особняком, из-за чего получался уже полный идиотизм, и затея теряла смысл.
Дело, понятно, было в дозированной крамоле, искательном заигрывании с сильными. Песни типа "Мой любимый, родной ЛМИ" всегда вызывали во мне судорожное передергивание, как будто я - свежевыстиранный носок, и меня выжимают. Какой он, к дьяволу, любимый и родной, когда меня в этом ЛМИ имели всеми противоестественными способами? Притворное умиление поросячьего братства, где братья не без опаски посасывают свинью, склонную к свино же пожирательству.
Неплохо, опять-таки, и над собой посмеяться, повеселиться с жюри заодно над собственной нерадивостью, раздолбайством, разгильдяйством, неуспеваемостью - попутно слегка задевая снисходительно-покровительственный Олимп, да и самому жюри оказывая уважительные оральные услуги.
(Все это удачно переползло в КВНы. )
Группа у нас, между прочим, подобралась циничная, в ней такие обычаи не прививались. На четвертом курсе нам выделили кураторшу: чудесную тетю с кафедры гигиены, по-настоящему хорошую, не сволочную, вечно молодую душой, искренне преданную идеалам учебного товарищества. Она честно пыталась устраивать с нами неформальные чаепития, приглашала делиться с ней сокровенными мыслями, но мы не особенно делились, потому что сокровенные мысли у нас еще те были. Себе-то признаться страшно.
Когда мы сказали тете, что у нас есть любительский кинофильм о жизни группы, та восхитилась и немедленно организовала закрытый просмотр, после урока. Зарядили проектор, сели смотреть. Фильм в минуты веселости снимал угрюмый Серёня, человек с простонародными ухватками и первобытной направленностью ума. Сперва все было про группу, кураторша благожелательно улыбалась. Мы посмотрели, как специальная, инвалидная физкультурная группа, в которую вошли все наши самые здоровые лбы, бросает стограммовые мячики. Было приятно, ощущение братства и памяти на долгие-долгие годы курилось и ковалось. Но после физкультуры проектор вдруг стал показывать самого Серёню. Снежные поля, снежные леса: улыбающийся Серёня идет с ружьем. Привокзальный шалман: крупный план. Стойка с ценниками: крупный план. Бутылка портвейна: крупный план. Наплывает стакан, в стакан льется жидкость. Довольный Серёня протягивает руку...
В кинозале прыснул гадкий смешок, наша наставница расстроенно заерзала.
Но не сдалась! "Ко мне и через много-много лет приходят мои ученики, - говорила она и добро смотрела на нас. - И нам всегда есть о чем поговорить. Бывает, я посоветую что-то, объясню, помогу... "
Никто, никто не пришел к ней через много-много лет.
В нашем районе с похвальным усердием празднуют День Пожарника.
Никакие другие дни не празднуют, а этот не забывают.
И постоянно устраивают Марафон.
Я сначала не мог понять, хоть убейте, какая связь между Днем Пожарника и Марафоном. Но потом догадался, что Марафон - всего лишь полезное упражнение в бегстве.
Сегодня отдельный дедуля под номером 248 перекрыл движение на проспекте Стачек.
Все уже давно убежали, а он все шел - именно шел, немного спортивным шагом. На вид ему было годков под восемьдесят, он шел при седой бороде, пронумерованный и оттого значительный.