— Нет. Давайте сегодня. Криминалисты нашли что нибудь, объясняющее это… это… это…? — профессор указал взглядом на дверь.
— Если бы они что-то нашли, Петр Владиславович, я бы не дал вам передышки в девять дней, — вздохнул Исайчев. — Постороннего вмешательства с большей степенью вероятности не было. Соня сама оборвала свою жизнь. Хотелось бы услышать ваши соображения на этот счёт.
Петр закрыл глаза и потряс головой:
— Если бы я знал… Если бы я знал… Я не позволил бы этому случиться. Последние полгода в нашем доме и вне его происходили непонятные ни мне, ни ей вещи. Наваждение. Стал являться Лель или материализованное напоминания о нём…
— Материализованное? — удивилась Ольга
— Да, да натуральное, — Мизгирёв открыл глаза и пристально посмотрел на Ольгу. — В том виде, в каком Игнат был перед своим последним прыжком. Тот же комбинезон, на голове та же красная с серебряным серпом и молотом бандана, в одной руке шлем в другой ивовая веточка — вечная спутница Игната.
— Вы сами все это видели? Расскажите, не упуская деталей, это важно. — Исайчев глубже уселся в кресло, расслабился, готовый к долгой беседе.
— В начале июня Соня отдыхала у бассейна, после Исландии никак не могла напиться Солнцем и теплом. Достаточно много времени проводила с книгой у воды. Неожиданно я услышал её крик. Даже не крик, а хрипловатое какое-то животное завывание. Выскочил из дома, Соня, вытаращив глаза, резко выбрасывала руки в сторону противоположного угла сада и хрипела. Я позвал отца. Мы едва смогли затащить её в дом. Она извивалась как змея, пыталась что-то сказать, но, кроме всхлипов и мата, ничего разобрать не смогли. Вызвали «скорую». Врачи сделали ей успокоительный укол и едва утихомирили. Три дня Соня приходила в себя и только потом рассказала. Оказывается, она услышала шорох, идущий из дальнего заросшего угла сада, подняла глаза и увидела направляющегося к ней Леля. Он был совершенно живой. Молодой и одет в ту же форму, как и в последний день его жизни. Он прошёл по противоположной кромке бассейна и убрался в другой диагональный угол усадьбы. Удаляясь, помахал ей ивовой веточкой, а затем бросил её в воду бассейна.
Мизгирёв вновь наполнил рюмку и, выпив её одним большим глотком, расслабленно опустил плечи.
— Ужас!
— Вы, Петр Владиславович, уверены, что Игнат Островский погиб? — недоумённо спросил Михаил и взглянул на Ольгу. Ольга изучающе, и совершенно бесстрастно разглядывала профессора.
— Я его хоронил. Видел в гробу. При мне тело опустили в землю и закопали. Его мать носила траур целый год. У его брата Славки появился в волосах белый клок. Он был на аэродроме и видел гибель брата. Этого мало?
— Веточка, о которой говорила Соня плавала в бассейне? — спросила Ольга.
— Нет! — выкрикнул Пётр, и привалился к спинке кресла растекаясь в нём, как жидкое тесто, — веточки не было. Но было другое…
— Что? — более заинтересованно спросила Ольга, — Другое что?
— У нас в усадьбе много площади засеянной газонной травой. Для хорошего газона требуется постоянный полив и отец соорудил автоматический жидкостный распылитель. Как только земля высыхала, вода включалась. Так вот, она включилась когда ЭТО шло к Соне. ЭТО никак не среагировало, но намокло…
— Так рассказывала Софья? — поспешила уточнить Ольга.
— Будет вам! — взъярился Мизгирёв, — Соня не была шизофреничкой и психопаткой тоже не была. Не надо ставить диагнозы. У ТОГО, что видела Соня промокли ноги и остались на бортике бассейна ЕГО следы. Их я видел уже своими глазами.
— А веточка? — ещё раз уточнила Ольга.
— То-то и оно, веточки не было, а рябь на воде, куда она упала, была…
— Вы уточняли у обслуживающего персонала, может быть, кто-то из них вытащил веточку? — настаивала Ольга.
— Конечно, потом выяснял, — подавляя гримасу раздражения, ответил профессор. — Сначала было не до этого. Все занимались Софьей. И, главное, чтобы её достать нужно было прыгнуть в бассейн. Призрак Леля бросил её в самую середину. Мокрых я среди обслуги не видел.
— Когда это произошло, ещё раз уточните, — попросил Михаил, вынимая из кармана блокнот и ручку.