Степан Степанович замолчал, встал, подошёл к ограждению веранды, вынул из кармана брюк сигареты. Закурил. Ольга его не торопила, понимала, что то, о чём он собирается поведать, ему трудно произнести даже сейчас почти через четыре десятка лет.
— Давайте сделаем паузу, скажите, пусть несут суп! — предложила Ольга.
Островский с благодарностью посмотрел на гостью и побежал выполнять просьбу.
Вернулся Степан Степанович с величаво ступающим Мехманом, на его руках покоился поднос с парящими тарелками азербайджанского супа:
— Мой фирменный суп бозбаш! — воскликнул хозяин и поставил тарелку перед Ольгой, — Какими бы вкусными ни были овощные супы, ни один из них не сравнится с моим бозбашем на мясной косточке. Попробуй, ханым18! Мой суп тебе сниться станет. Приедешь ещё! Я готовлю только так или не готовлю вообще…
Ольга сложила ладони лодочкой, коснулась ими подбородка, поклонилась хозяину, чем несказанно его обрадовала.
Она ела горячий с мясной грудинкой, овощами и нутом суп суетливо с нетерпением почти не чувствуя вкуса. Хотелось быстрее продолжить разговор. Степан Степанович, наоборот, не спешил.
— Она изменила мне сразу после свадьбы, — Островский неожиданно отодвинул от себя недоеденный суп.
От внезапности Ольга поперхнулась, закашлялась. Степан Степанович терпеливо ждал, когда она оправиться.
— Виноват, простите, не подумал, что испугаю вас.
Ольга кивнула, принимая извинения, спросила:
— Отчего решили, что вам изменили? А она не могла быть беременной до вашего знакомства, уже на свадьбе?
Островский ответил без раздумий:
— В то время девушки нечасто теряли себя до свадьбы. Не принято было. Позор! Наша с Машей первая брачная ночь была чистой… такой какой я хотел…
— Тогда почему решили, что она изменила и Игнат не ваш сын? — Ольга задала вопрос с плохо скрываемым недоверием.
— Когда я уходил в армию, врач при осмотре, познакомился с моими анализами и медицинской картой, после чего сказал, что детей у меня не будет, так как в период полового созревания я переболел краснухой. Их и не было.
— Погодите, — остановила Степана Степановича Ольга, — когда мы говорили по телефону, вы выгуливали внуков на детской площадке?
— Они выгуливали меня, — согласился Островский. — Грешен, тяжёл на подъём. Всю жизнь на рыболовецком судне, а там не разгуляешься. Внуки есть от приёмных сыновей. Их у меня двое.
— Так-а-ак! — удивилась Ольга, — Почему сбежали из Хвалыни? Вас поразило её предательство? Но вы же не сразу сбежали, а почти перед самыми родами…
— Скажите, милая девушка, — скрипнув зубами и поигрывая желваками, спросил Островский, — какое это имеет отношение к чьей-то жизни и смерти? При чём здесь я? Моя семья и эта давняя история?
Ольга схватила салфетку и принялась ожесточённо вытирать ложку, которой ела суп, пыталась подавить возникающий в ней гнев.
— Да, Степан Степанович! Все давно умерли. Последняя Софья, подруга детства Игната, умерла три недели тому назад, написала в записке «Меня убил Лель», и бритвой вскрыла себе вены. Лель — это сын Маши. Я предполагала, что и ваш. Чтобы понять истоки её самоубийства нам нужно знать об Игнате всё. Предполагаем, что её смерть может быть криминальной!
— Мехман! — в панике воскликнул Островский, — неси второе блюдо! Извините, бога ради. Давайте возьмём паузу.
Ольга с силой стукнула ложкой по столу, воскликнула:
— Не хочу я брать паузу! И есть больше не хочу! И мы с вами ни кисейные барышни. Давайте всё же проясним вопросы, которые задаю не от праздного любопытства.
Над ширмой возникло испуганное лицо хозяина ресторанчика:
— Гюнезим меним19, чего кричишь? Не хочешь кушать? Плохой повар?
— Всё хорошо, Мехман! — поспешил успокоить друга Островский, — Тебя это не касается и кухни твоей тоже. Спасибо, всё очень вкусно.
Лицо исчезло, но за ширмой послышалось тихое бормотание:
— Женщина кричит на мужчину, куда годится?
— Она большой начальник, — пояснил незнакомый детский голос, — вопросы задаёт. А мужчина отвечает и сильно переживает…
Звук затрещины прервал речь мальчишки.
— Иди отсюда, негодник! Не подслушивай! Планшет отниму…
Ольга дождалась, когда затихнет звук убегающих детских ног, попросила:
— Извините, не сдержалась. Время поджимает, а вопросов ещё уйма. Продолжайте, Степан Степанович. Так, почему сбежали перед самыми родами. Ведь до этого, понимаю, вас всё устраивало?
— Устраивало! Хотя, когда сообщил ей о своём бесплодии, увидел Машино лицо и стало мерзко, обидно. Она не испугалась! Она обрадовалась! Лицо загорелось каким-то небесным светом. Маша обняла руками живот, зажмурилась, улыбнулась, прошептала: «Не бойся сынок! Ты моё дитя и больше ничьё». Через три дня я успокоился, подумал. Хотел же взять приёмыша, чего тогда горюю? Пусть будет приёмышем Машин сын. Только потом я увидел их…
— Кого-о… — выдохнула Ольга.
Островский вновь встал, вынул из кармана брюк сигарету, отошёл к ограждению веранды, закурил: