Пелагея не удостоила её ответом.
— Хотя зачем спрашиваю, наверное, любила. И что? Что стоила твоя шестимесячная любовь? Как бабская шестимесячная завивка. Пшик! Пшик и изрослась! Я любила его с детского сада, как только вошла в группу и увидела. Двадцать лет! Вопреки всему! У меня осталась память, а у тебя что? Что помнишь за то время пока он трахал тебя? Я знаю, как это сладко. Так что? Ощущения? Эмоции? Слова? Много ли их за эти деньки накопилась? Думаешь, я его убила? Нет! Я его просто не отдала. Он был мой и остался мой! Я сделала его мужчиной для себя! Ты поняла? Для себя! А у тебя, дура, что осталось кроме его ночного бормотания на ушко?
Пелагея усмехнулась, встала, поправила комбинезон, подошла к двери, открыла её, крикнула во мрак коридора, — Игнат! Иди сюда…
Во мгле дверного проёма появился высокий, плечистый с бледным лицом, обрамлённым бурунчиками соломенных волос, парень. Он улыбался. И улыбался не только пухлыми губами похожими на старинную ладью со слегка поднятыми уголками, но и глазами, большими глубокими, цвета весеннего цикория, щеками с бутонами ямочек и подбородком слегка вскинутым раздвоенным похожим на нарисованное сердце.
Ужас узнавания заставил Софью оцепенеть. «Так не бывает!» кричал внутри её собственный собеседник.
— Живой?! Игна-а-ат! Живой… — выплеснула слова Софья, дёрнулась вперёд. Сердце болело так, будто его защемило дверью.
Парень выставил вперёд руку, заслонился от бросившейся к нему женщины:
— Живой! Вот уже восемнадцать лет, как живой!
Софья отпрянула назад:
— Это кто?!
— Сын! — Пелагея вздёрнула подбородок. — Ты спрашивала, что у меня осталось? Осталось не что, а кто. Мой Лель! Пошли сынок, здесь всё понятно и ей тоже.
В глазах Софьи взорвался и начал разлетаться клочьями белый купол:
— Лель не уходи! — застонала она, — Не уходи! Я богатая тётка. Я могу дать тебе всё…
Парень в недоумении пожал плечами:
— Зачем мне ваше всё, тётенька?
— Скоро Рождество? — спросил, едва шелестя губами Пётр Мизгирёв, когда открыл глаза и заметил у своей постели посетителей Михаила Исайчева и Ольгу.
Его забинтованная голова покоилась на сиреневой с жёлтыми мелкими цветочками подушке, а лицо было так же бело, как бинты. Сероватые губы ещё что-то шептали совсем невнятное.
Михаил услышал за спиной глубокий вдох Ольги и тоже втянул ноздрями воздух палаты.
— Ничего не чувствую кроме запаха больничной постели, — подумал Михаил, обернулся вопросительно глянул на жену.
Ольга хранила сосредоточенное молчание, пожала плечами.
— Скоро Рождество! — теперь утвердительно, застоявшимся голосом сказал Пётр. — С гор спустятся злобные духи зимы Йоли. Они приходят по очереди. С их папашей Леппалуди я дружу. Он ленивый и толстый. А его жена Грыла — злобная старуха подруга моей Соньки. Знаете, почему мы не заводим детей? Потому что в Рождество вместе с гномами Йоле Лад приходит злая кошка Йолокоттурин. Она крадёт маленьких детей и поедает их. Сонька не хочет больше никого терять. Ей хватит утрат…
Профессор закрыл глаза и Михаил с Ольгой услышали булькающее дыхание глубоко заснувшего человека.
В палату вошёл доктор. Лёгким кивком головы он поприветствовал посетителей. Подошёл к кровати, привычным движением поправил иглу в локтевом сгибе Мизгирёва, тихонько постучал пальцем по бутылочке с прозрачной жидкостью на штативе, тронул колесико регулятора потока:
— Мы чуть-чуть его подгружаем. Вводим в сон, — пояснил доктор, — приходите завтра до обеда, лучше сразу после завтрака. С утра он более энергичный.
Прежде чем покинуть палату Ольга пристально посмотрела на профессора:
— Доктор, обратите внимание — его глазные яблоки слишком неспокойны. Ему грезятся дурные сны.
Врач снисходительно усмехнулся:
— Какие сны могут грезиться самоубийце? Про жизнь… про жизнь… Хотя… — он нажал кнопку звонка над изголовьем кровати Мизгирёва, — извините, господа следователи, приходите завтра. Я сейчас дам распоряжение сестричке по поводу его снов, попробуем исправить картинки видений.
За дверью палаты Исайчев не удержался, спросил:
— Что почувствовала?
Ольга грустно улыбнулась:
— То же что и в прошлый раз в усадьбе, у профессора нет своего духа. Он пахнет дорогим мужским одеколоном. Ты заметил, как он тщательно выбрит? Анна пестует его. Её дух в палате всюду.
Михаил с восхищение посмотрел на жену:
— Копилка, у тебя нюх, как у собаки, — и увёртываясь от подзатыльника, добавил, — я в хорошем! В хорошем смысле слова!
— Ты забыл, Мишка, я старый нумизмат. Мне положено иметь безупречный нюх.
— Так, деньги не пахнут, — Исайчев округлил насмешливые глаза, — или пахнут?
— Пахнут дорогой, пахнут! Я уже несколько лет ищу монету «Запах рая», она источает приятный аромат моря и кокоса. Выпущена государством Палау.
— Палау? Не слышал!
Ольга завораживающим голосом сказительницы, пропела: