— Далеко в Тихом океане раскинулась страна Палау. Уникальная природа, самое лучшее подводное плавание в мире, множество экзотических животных и благоустроенный отдых в уютных гостиницах. Муж! Ты слышишь меня муж?! Купи путёвку в Палау! — Ольга обернулась, чтобы посмотреть реакцию Михаила, но его рядом не было, — Не прячься, зараза, я в курсе что на твою полицейскую зарплату нельзя купить путёвку на берега Тихого океана. Выходи! Я согласна на берег Волги в районе деревни Шывырёвки.
Исайчев вышел из-за колонны и продемонстрировал жене улыбающуюся довольную физиономию:
— То-то же! А то Палау, Палау!
Профессор Мизгирёв не почувствовал, как в его вену вошла и вышла иголка шприца. Кричащее лицо отца начало меркнуть и уменьшаться. Но крик в ушах не затих, он усилился и сделался шипяще визгливым, женским. Пётр узнал — так кричит Соня. Теперь Мизгирёв отчётливо видел свою комнату в общежитии научно-исследовательского института. Они, Соня и он сидят на диване. Он успокаивает подругу, ласково гладит её по колену. Софья сучит кулаками и воет:
— Он решил удивить эту девку, а меня унизить. Петя, милый, помоги! Я должна испортить подонку праздник!
Софья сбрасывает руку Петра с колена, резко отстраняется:
— Если сделаешь то, что я скажу, пойду за тебя замуж!
Слово «замуж» хлестнуло Петра, заставило сжаться, перекрыло дыхание:
— Замуж?! За меня?!
Софья хватает его холодную мгновенно вспотевшую руку и кладёт на своё колено:
— Хочешь меня?! Бери! Твоя…
Лицо Мизгирёва на больничной подушке расплывается в блаженной улыбке, ноздри расширяются, бёдра начинают двигаться в ритме танца.
— Во даёт! — балдеет медицинская сестра, — во сне трахает кого-то. Неделю назад чуть не убился, а сегодня уже трахается! Мужики, ёшь твою медь! Козлы ненасытные…
В ванной комнате своего особняка Софья смотрела на себя в зеркало:
— Уже больше сорока, а всё ещё красивая. Как же ты, Лель, не видел этого? Кожа фарфоровая, ни одной морщинки, грудь высокая, упругая, своя. Я знаю, ты видел это, пользовался, когда приспичивало моим телом, а мной самой пренебрегал, гадёныш…
Уже занося ногу через бортик, отметила, задумчиво разглядывая:
— … и ноги длинные, стройные… Чем не Снегурочка?
Тёплая вода ванны закутала Софью до самого подбородка. Она протянула руку, взяла из стаканчика на туалетном столике раскладную опасную, ещё советских времён бритву свёкра, потеребила, как гитарную струну, большим пальцем лезвие, без тени сомнения провела им по запястью, пуская следом красную змейку-дорожку, удивилась:
— Совсем не больно… Теперь уже наверняка встретимся, Лель. Я тебя достану…
Софья прикрыла веки, увидела рвущийся клочьями парашют Игната, вздрогнула, широко открыла глаза. Так, и застыла, боясь представить картину вновь. Перехватила бритву в другую руку и опять провела по свободному запястью, прошептала оправдываясь:
— Обязательно расскажу тебе об Исландии. Там классно! Хотя исландки вряд ли вам, пастушок, понравятся… здоровенные девахи… зеленоглазые… Ты голубоглазых любил. Я знаю… Снегурочек!
Слабея, Софья выронила бритву, прошептала уходя:
— Ты прав, Петька. Ненужные не должны жить…
Через несколько часов в ванную комнату войдёт следователь по особо важным делам майор Исайчев Михаил Юрьевич. То, что он увидит, покажется ему завораживающе страшным. В отделанной белым кафелем комнате на бортике такой же белой, как кафель ванны почти до краёв заполненной жидкостью вишнёвого цвета, будет лежать голова женщины с размётанными в разные стороны иссиня-чёрными сосульками мокрых волос. Вода в ванной покажется густой, как желе, а лицо женщины гипсовым. Если бы не открытые глаза и не их направленный на Исайчева взгляд, он мог подумать, что на бортик приклеили маску, и на ней вместо пустых чернеющих орбит горит удивлённый, немного растерянный взгляд небесно-голубых глаз, а на губах едва намеченная виноватая улыбка.
— Проходи Владислав Иванович, — полковник Корячок жестом показал Мизгирёву место с правой стороны переговорного стола ближе к себе. — Сейчас прибудут мои офицеры. Они, наконец, добили «Дело призрака». Могут доложить.
Мизгирёв нехотя отодвинул стул от стола, нехотя сел, нехотя положил обе руки на столешницу:
— Вот именно наконец, — недовольно произнёс Владислав Иванович и уставился крупными тусклыми, как оловянные пуговицы глазами в мраморную пепельницу рядом с полковником Корячком, — курить, можно?
— Кури, — разрешил хозяин кабинета, — люблю запах табака. Сам всю жизнь смолю сигареты. Пробовал научиться курить трубку, терпения не хватило.
— Да. На трубку терпение надобно, — согласился Мизгирёв, — терпение и умение ждать. Трубка дело хлопотливое. Но удовольствие большое… Говори, что звал. Они ведь доложили тебе о результатах, чего резину тянуть.
Корячок вынул из ящика стола пачку сигарет, закурил, наблюдая, как Мизгирёв готовит трубку:
— В самоубийстве Софьи не было ничего подсудного. Она ушла по доброй воле.
— А призраки? А записка? — чуть повысил голос Владислав Иванович.