— Владислав Степанович Островский. Гражданин России. Постоянная прописка в Сартовской области в городке Хвалыни. — мужчина смотрел в объектив растерянными широко раскрытыми блестящими глазами, было видно, что эта процедура ему в новинку и не совсем удобна.
Голос за кадром:
— Кем вы приходитесь погибшему Игнату Островскому?
— Братом. — мужчина вскинул голову, — Я рад, что вы, наконец, занялись этим делом… Пусть даже через семнадцать лет… Думаю и ему будет легче и Петьке тоже… Понимаю, сейчас я должен вспомнить всё что произошло тогда на аэродроме.
Голос за кадром:
— Ему? Кого вы имеете в виду? Назовите имена.
— Ему — отцу Владиславу Ивановичу Мизгирёву и брату Петру Владиславовичу Мизгирёву. Хотя до последнего разговора Пётр не знал, что он мой брат. Я свои младенческие и затем юношеские годы провёл с Лелем. Он был моим единственным братом и заменял отца. Хотя о том, что Владислав Иванович мне отец я узнал довольно рано, лет в семь. Мама призналась, но взяла слово никому об этом не ведать. Мизгирёв относился ко мне равнодушно почти безразлично.
Владислав Иванович встал со стула. Было заметно, как дрожит его рука с зажатой в ладони трубкой. Коротко спросил:
— Могу покурить у окна?
Получив молчаливое согласие полковника Корячка, направился к развивающейся на ветру нейлоновой занавеске. Зажал трубку зубами, поймал парусящую ткань, укротил её, завязав большим рыхлым узлом.
— Плохо, — прошептала Ольга, — теперь я не вижу его лица.
— Я думаю после этого видео, Ольга Анатольевна, — неожиданно отозвался Мизгирёв, — у меня, вообще, не будет лица…
Корячок недовольно покачал головой.
— В тот день, — говорил Владислав Островский, — Игнат решил устроить своей невесте Поле праздник и попросил меня спрятать букет лилий, так чтобы его никто до поры до времени не видел. У меня было укромное место за зданием аэроклуба, туда я его и заховал. Позже слышал, как Петька с Лелем ругался. Мизгирь не хотел отдавать ему белый купол. Я был на стороне Игната. Они с Полей любили друг друга. Пелагея, вообще, классная девчонка… А Сонька… Плохо говорить о ней не буду — умерла, а хорошо? Знаете… — Владислав вдруг улыбнулся доброй детской улыбкой, — она смешная росла, сердилась на Игната, как дети сердятся друг на друга в песочнице, губы надувала. Мама рассказывала, Софья в детском саду подходила к Игнату, обнимала его и кричала «Моя кукла! Моя кукла!», а он её толкал, даже бил: «Уйди, Софка, убью!» Повзрослев, стала злой по-настоящему. Понимала, Лель от неё ускользает. Вцеплялась в него, мстила за каждую девчонку. Талантливая была, а жизнь профукала на пустяки… Хотя, наверное, неправ. Для неё любовь — главное. Но я думаю, если бы они соединились, оба жили несчастливо. Он страдал от её тирании, она — от его свободолюбия. Извините отвлёкся…
Голос за кадром:
— Ничего, ничего вспоминайте. Нам важно и это.
Островский согласно кивнул:
