Коротенький даже не романчик, а просто торопливый секс на бегу между делами на несколько дней ради здоровья и потому что их естественным образом, как двух молодых и здоровых людей, тянет друг к другу – зачем? Потерять те тонкие настройки удивительного доверия и дружеского расположения, возникшие между ними, которые ценнее в сотни раз всякого секса будут?
Да и вообще, мимолётный интим по случаю – совершенно не её история и всегда воспринимался Дарьей как неуважение к себе самой, что-то вроде отношений по типу фастфуда.
Ну куда деваться, сформировалась у неё эдакая психологическая «побочка» от воспитания прабабушкой и бабушкой и слишком раннего взросления в тринадцать лет из-за ответственности за здоровье сестрёнки, которую она взяла на себя, а ещё необходимости делать выбор профессии, отказываясь от стези музыканта.
Всё про себя и свои психологические установки Дарья отлично понимала и знала все свои «красные кнопки», и давно уже подвергла разбору и психоанализу. И хоть причина её комплексов и «заклинов» ясна и понятна, переступить через себя в некоторых моментах она не могла. Да и не собиралась – а зачем?
«Так что не получится у нас тут фильма, прости, неведомый режиссёр», – улыбалась чуть печально своим мыслям Дарья.
И, как случается частенько с непредсказуемым потоком нашего сознания, ты цепляешься за какую-то маленькую детальку, за какую-нибудь незначительную фитюльку, проскочившее мимолётно слово – и из разума вдруг выскакивает рой мыслей на совершенно иную, отвлечённую от предыдущих тему.
Вот так и с Дарьей: увидев в витрине бутика, мимо которого она проходила в этот самый момент, манекен в стильном мужском костюме, она внезапно вспомнила того странного «манекенщика» на ступеньках лестницы, ведущей к дверям Следственного комитета.
И тут же нахмурилась – где же она всё-таки видела этого мужика?
Ведь видела, точно!
И, понятное дело, память ответила ей кукишем, как бывает, когда не можешь что-то вспомнить «с наскока». Гадство, как ни напрягай память и ни старайся – ни за что не вспомнишь, хоть изведись весь от досады!
Известись окончательно от борьбы с памятью и досады Дарье не дал звонок Вольского, вышедшего из Следственного комитета и уточнявшего, где её забрать.
– Ну что, как прошла ваша беседа с Ляминым? – сразу же спросила у Сан Саныча Дарья, как только села на переднее пассажирское сиденье.
– Предсказуемо, – улыбнулся её нетерпению Александр. – Про алиби он у меня спросил, намекнул, что свидетельства одного Егорыча недостаточно, а у меня, мол, была и возможность, и время совершить сие гнусное деяние, ибо при моей физической подготовке пробежать до «Жемчужины», где произошло убийство, от дома дяди Мити мне не составит труда минут за пятнадцать. Попытался меня прокачать на предмет: покайся сам, и лучше во всём и сразу. Но очень осторожно, можно сказать, даже нежно.
– И какой из этого мы делаем вывод?
– Повременим пока с выводами, Дашуль, – не порадовал её лёгкостью решения Вольский, впервые назвав в уменьшительно-ласкательной форме. – Сначала надо обсудить всё обстоятельно с дядей Митей и погонять-прикинуть варианты. Ему местный расклад хорошо известен. Кто тут на что способен и кто за кем стоит из местной элиты – он знает отлично.
– Ну да, – выдохнула разочарованно, но поддержала его продуктивную мысль Дарья. – Не обладая информацией, можно такого напридумывать и предположить, что только в путь. А кстати, – резко переключилась она на другую тему, – у Дмитрия Егоровича спрашивать как-то неудобно, поэтому хотела у тебя узнать, ну так, чтобы понимать ситуацию получше. Где его семья? Жена и дочери?
– Не самый простой вопрос, – с явным колебанием в голосе не сразу ответил Вольский.
– Все живы? – напряглась немного Дарья.
– Жена его, тёща моя бывшая, Галина Васильевна, умерла от осложнений после ковида четыре года назад.
– М-да, – протянула Дарья и поделилась своим горем: – А у нас папа, можно сказать, что тоже от последствий ковида умер, и также четыре года назад.
– Можно сказать? – переспросил Саныч.
– В его случае ковид, который он перенёс в лёгкой форме, обострил все проблемы, которые были у него со здоровьем. Больше двадцати лет за рулём в скорой помощи, с их напрягами, ночными дежурствами, плохим питанием и стрессами. Курил к тому же. Слабые сосуды, сердце изношенное, – вздохнула она. – Оторвался тромб, стал задыхаться, мы с мамой, понятное дело, проводили реанимационные мероприятия до приезда скорой, но… уже было не спасти. За двадцать минут ушёл. – Даша помолчала и улыбнулась уголком губ. – Успел перед смертью посетовать, что испортим мы без мужского пригляда Павлушу своим сплошным бабским воспитанием.
– Соболезную, – искренне посочувствовал ей Саня.
– Как врач, я отлично понимаю, что для папы это была хорошая, щадящая, быстрая смерть. Он же был намного старше мамы, мы у него вторая семья. При изношенности и запущенности его организма и тех серьёзных заболеваниях, что у него имелись, впереди его ждали тяжёлые болезненные годы, полные борьбы за жизнь. Но как дочь… – не договорила она, замолчав.
