– Да нет, не удалось селянам афганским его захватить, – посмеялся, гордясь дядькой, Вольский. – Он на одном склоне ущелья лежал, а аульщики бодрые с другого склона заезжали через камыши на джипе раздолбанном. И среди этих «загонщиков» нашёлся самый резвый, который рванул первым на индивидуальном транспортном средстве – типа мопеда, собранном, что называется, из всякого хлама, как говорится, «из дерьма и палок». Но бегал тот драндулет достаточно резво для горной местности. Вот этого-то «гонщика» дядя Митя и подстерёг в тех самых камышах, долбанул камнем по башке, отобрал у него старенький «калаш» и несколько запасных магазинов к нему, притопил его «Харлей» в реке и успел отползти выше по склону за валун. И держал там оборону минут сорок пять, наверное. «Джигиты»-то сельские оказались не боевитыми, лезть в лоб на пули никто не желал, отстреливались снизу, да ещё и патроны жалели. А обойти русского «шурави» сзади не было у них никакой возможности, местность не позволяла. Вот он и отстреливался. Правда, когда Егорыча обнаружил сначала батя мой, проводивший всё это время его поиск на своём МиГе, шуганув аульщиков жадных из бортовых установок, а следом за ним и под его прикрытием спасательный Ми‑8 опустился и забрал Егорыча, у того к этому моменту всего три патрона в пистолете оставалось, один из которых для себя.
– Фух… – выдохнула Дарья и попеняла Вольскому: – Я прям напряглась и запереживала, что он в плену был и над ним там измывались. Нет бы сразу сказать, что Егорыч всех победил.
– Ну, не всех, но многих, стреляет он будь здоров, – внёс уточнение Саня. – Он у нас мужчина, ясное дело, героический, но та неприятная история для него успешной эвакуацией не закончилась. Понимаешь, катапультирование для пилота – дело очень нелюбимое, и прибегать к нему стараются только совсем уж в самом крайнем случае, когда самолёт полностью потерял жизнеспособность и возможность к спасению. Потому что «табуретка»…
– «Табуретка»?.. – уже практически привычно переспросила его Дарья.
– Катапультируемое сиденье, – так же почти привычно, не покидая рассказа, внёс разъяснение Александр, – вылетает из кабины с такой выстреливающей скоростью, что лётчик испытывает в этот момент запредельные перегрузки, которые вызывают компрессионное сдавливание позвоночника. И это очень хреновая фигня. Травмируются все, но у кого-то это лёгкая форма и более щадящая степень сдавливания, которая проходит после лечебного курса, а у кого-то средняя, но самый большой страх каждого из нас – это получить такое повреждение, при котором ВЛК тебе «закроет небо».
– У-у? – уже даже не повторяла за ним слова, а спрашивала вопросительным междометием Дарья.
– Врачебная лётная комиссия, которая может запретить дальнейшие полёты навсегда, – пояснил снова по ходу рассказа Вольский. – Егорычу тогда повезло отделаться назначением ЛФК, продолжительным отпуском и санаторием, и к полётам его снова допустили. Но травмированный позвоночник, уж точно не мне тебе объяснять, какая фиговая жесть, и боли дядь Митю периодически прихватывали и скручивали, что сильно не понравилось его жене Алле. Она как-то вдруг осознала, что замужем за
– А твой отец не терял самолет? Ну, там, в Афганистане, не «кидал кости за борт»? – повторив его выражение, спросила Дарья.
– Нет, повезло бате моему, – ответил Александр. – Правда, тоже как посмотреть. Если без сленга, то садился он на экстренную посадку не один раз: заходя на остатках топлива, «на лампочках», как у нас говорят, и с горящим двигателем, и на изрешечённом вообще, как дуршлаг, самолёте. Ранений нахватал от лёгких до одного серьёзного, ожоги разной степени, но всё в рамках живучей устойчивости и дальнейшей годности к службе.
– И что там дальше у Егорыча с той Аллой произошло? – подтолкнула его к продолжению истории Даша, когда Саня ненадолго замолчал.
