— Если бы, — он достал свою трубку, покрутил и убрал обратно в карман. — Вряд ли меня можно было назвать самым послушным на свете сыном, но я бы никогда не присягнул Ложе стязателей по своему выбору.
До нас долетали обрывки радостных выкриков и завораживающий аромат праздничной ночи. Удивительным образом запах сливался со звуками. Эта ночь над Кроуницем пахла по-особому: холодным морским ветром, слабым ароматом табака и сушёных фруктов, трепетом и откровениями. Мне нравилось быть здесь с Каасом, чувствовать его присутствие. Он молчал, и я больше не решалась перебивать его воспоминания. Они были слишком личными, интимными, и я не имела права требовать озвучить их. Мы оба понимали это. Мы сидели рядом, смотрели на чужое счастье, говорили, слушали друг друга, но при этом оба были одиноки. И это необъяснимо роднило нас. Где-то глубоко внутри мы с Каасом Брином были очень похожи.
— Я рос любопытным ребёнком, — неуверенно начал Каас. — Мне нравилось исследовать мир, бросать ему вызов. Как и всем детям, которые чувствуют родительскую защиту и уверены в том, что всё на свете им по плечу. На самом деле, я мало отличался от других. И это было здорово. Я говорил тебе, что это были лучшие времена моей жизни. Но, как и всех, меня не обошли подростковые импульсивные глупости, а изначальная склонность Омена только подогревала взрывной характер. Однажды, крепко поругавшись с отцом из-за ерунды, которая казалась мне важной, я ушёл из дома. Тоже обычная история: пожалуй, нет такого юнца, кто не хотел бы доказать свою самостоятельность. Бродил по лесу, преисполненный гнева и чувства собственной важности. Голод, холод и усталость быстро остудили меня. Мне некуда было идти, и тогда я впервые почувствовал острый укол покинутости. И, конечно же, решил вернуться. К сожалению, слишком поздно, потому что на тот момент я уже заблудился.
— Заблудился в лесу? — уточнила я, скидывая капюшон. Камень источал волны тепла, но мне не было жарко. Просто хотелось лучше видеть Кааса, уловить его эмоцию в рассказе.
— Заблудился в жизни, — он усмехнулся и откинул назад волосы, — но да, стоя посреди леса, тропы которого были мне незнакомы. Точнее, в этой глуши их просто не было. Стоило бы сразу заняться выживанием, но я не имел таких навыков. До этого момента обо мне заботились родители. Поэтому я сделал единственное, что может сделать напуганный юнец: побежал, громко призывая о помощи. Я знал, что меня искали, поэтому отчаянно пытался найтись. Увы, никто так и не услышал моих криков. Когда силы покинули меня, я стал просто бесцельно блуждать в холодной мгле, пугаясь деревьев и животных. Промерз с головы до ног, и даже утреннее солнце не согрело меня. Не знаю, сколько я бродил — день, два или три. Должен был умереть от истощения и холода, как и многие до меня. Я бился в ознобе и кашле, когда случайно набрёл на домик одинокой старухи, и почти рухнул у неё на пороге, моля о помощи. Старуха впустила меня, напоила отваром, разрешила отогреться. Но к тому моменту я был уже сильно болен и мне становилось всё хуже.
— Ты же выжил. Она была целительницей?
Мне не терпелось услышать продолжение, поэтому я вмешалась. Одинокие старухи с некоторых пор вызывали во мне отвращение. Я по собственному опыту знала, что в Квертинде невозможно встретить добрую волшебницу. И даже не удивилась, когда Каас подтвердил мои догадки.
— О нет, — рассмеялся он, — она была кровавым магом. И сделала единственное, что могла, для моего спасения: заставила провести кровавый ритуал, который полностью меня исцелил. Теперь я хорошо знаю, что кровавая магия не способна исцелять никого, кроме самого заклинателя. Это магия разрушения жизни, а не созидания.
Ночь у жерла Сомнидракотуля моментально всплыла в памяти. К моим рукам льнул красный туман Толмунда, проникая по венам чужой жизнью, наполняя меня энергией и решительностью, исцеляя от повреждений, усталости и даже голода.
— Кровавая магия обновляет организм мага и придаёт сил, — повторила я вслух наставления магистра Риина. — Но она незаконна.
— Именно, — подтвердил Каас. — Старуха указала мне путь домой, который был для меня тогда самой заветной целью. Я был так взволнован и возбужден, что даже не помню, успел ли поблагодарить её. Мои родители были вне себя от счастья, когда я вернулся домой целым и невредимым, и отец устроил праздник: напёк миндальных пирожных и пригласил соседей. Мне было пятнадцать, и я был счастлив, выплясывая вместе со своей семьей и друзьями. Жизнь снова наполнилась простыми радостями, обязанностями и ворчанием отца, которое я воспринимал уже совершенно по-иному. Пока в мой дом не пришла расплата за ту детскую глупость, что я совершил, в виде стязателей королевства.
— Они же не… — я испуганно вытаращилась на друга.
— О нет, они никого не убили, — сразу понял меня Каас. — Каким-то образом в консульстве узнали о ритуале, что спас мне жизнь. Квертинд в лице его карающих представителей предложил мне выбор: стать стязателем, отказавшись от семьи и привычной жизни, или отправиться в тюрьму.
— И ты выбрал первое…
