Сколько я не искала картин, интернет давал только одну, из ранних. Пейзаж с золотыми скалами. Золотые, похожие на термитники или Метеоры, вздымаются из нежно-желтой земли, ровной, как театральный настил. Фон голубой и настолько ясный, что скажешь: и в небе плавает золото, но все оно, золото, здесь такое, которого никогда не бывает много, как не бывает много сентябрьского легко лихорадящего света. Под скалой крохотная фигурка с копьем наперевес, непонятно даже, пешая, конная… Кихот, Ясон? Почему же Ясон, если шлем не греческий? Потому что, название – «Прощальные гастроли аргонавтов в Колхиде».
Я пришла к ней опять. И увидела, что неприязни ко мне у нее и не было, что это она так ничего не ждет, и не ждала уже тогда, когда я сидела за первой партой вплотную к ее столу.
«Я хотела бы прочитать ту пьесу о Дон Кихоте. У вас она есть?»
Анастасия Эдуардовна мотает головой в искренней грусти за меня (ей-то самой текст разве нужен?).
«Она существует только в рукописи, а сколько экземпляров Валя сделал – чего не ведаю, того не ведаю. У Юры Калина точно есть…»
«А его картины?…»
Бедная, бедная девочка, впрочем, ты свое уже получила, ты нова и востра, и еще охоча до Дон Кихотов.
«Частью сгинули по друзьям. Частью за границей…»
«А «Прощальные гастроли…»?»
Она вскидывается и сама становится девочкой, настоящей, глазастой, жертвенной и лихой, тургеневским жеребенком.
«Вы ее видели?!» «В интернете…»
«И она вам понравилась?!»
«Очень»
Анастасия Эдуардовна выдыхает нахрапистое «х-ха» и сразу перестает быть маленькой, и вот – статная гречанка с высокими скулами, торжество, возмездие. Ей бы сейчас заменить в «Медее» Марию Каллас, хотя нет: она Антигона и Ифигения.
«Обязательно скажите ему, что они вам понравились! Слышите? Обязательно! Я дам вам его телефон, сошлетесь на меня… Понимаете, он ее никому не показывает, и все время него поползновения ее… ну, уничтожить. Кстати, пьесу он вам точно даст! Хотя Юра говорил… Ладно, была не была, попробуйте, может,
У меня получится. Потому что ты никогда не забывала его и помнишь об этом, а я забыла – надолго забыла о том, что всегда его помнила.
Она сидит в профиль, в моложавый профиль с низким греческим лбом, который и сейчас, сквозь сон и сонм чтения, сквозь филфаковские умности, значит краснофигурную осень, мумии-свитки листьев меж рамами, перепелочный кирпич фасада, шелестящий на ветру Пушкин, странствия Одиссея, плавание аргонавтов.
Трещины, трещины, трещины, эгейская лужа и слоящаяся побелка рам.
Уроженец Юго-Востока, по курчавящимся волосам и узким глазам – туркмен, он спросил, как на метро доехать до Храма Христа Спасителя. Я объяснила, а на станции «Парк Культуры» он нагнал меня, улыбаясь – золотые коронки одна к одной – тому, что нам по пути. Он достал обрывок бумаги и стал тыкать в столбики с цифрами: виды церковных свечей и количество для каждого вида – друг попросил купить.
«Там есть, как вы думаете?» «Я думаю, там есть всякие»
Он убирает бумажку и благодарно кивает, уже без улыбки.
Кто его друг, почему поручил ему эту, не побоюсь сказать, миссию, почему не сподобился сам, зачем столько свечей? Строит ли он храм в глубинке, но вообще-то страшно увлечься подбором ключей, так что пусть будет храм. Чего только люди не жаждут, чего только не ищут, чего только не заказывают каким только друзьям.
А я ищу Дон Кихота, и это не лучше, но и не хуже, чем триста тридцать четыре «иерусалимских» свечи.
Когда двигаешься куда-нибудь про себя, то есть, грезишь о дороге куда-то, в конце концов, там окажешься, так и я оказалась на Дербеневской. Целомудренно шла по Кожевнической, и вдруг – Дербеневская. На Дербеневской почти нет жилых домов: фабрики, склады, что-то нагло живет, молодится «деловым центром», что-то в смертном и скромном сне.
Старая рабочая улица, бесконечная, низкорослая, честная и прямая, чуть засаленная, как блуза в конце трудового дня. Гречищев мог бы сыграть такого вот сухощавого цехового мастера из репортажей-очерков-киноглазов: кепи, темно-серая пара, отглаженная рубашка с круглым воротом на пуговке, «Правда» в кармане пиджака…
Дом стоит углом, довоенный, цвета старой газеты. Рядом зеленоватый пустырь. Есть такая красота, которую нельзя нарастить. Никакая. Никакой уют пустырей. Никакая их человечность.
Здесь Колхида, Ламанча, родина. Из отсюда вытягиваются по одиночке спящие, в золотую простыню завернувшись, скалы. Я вижу их. На них заменяются пирамидальные тополя по краям – хоть и московский, но юг. Иду через пустырь к оазису, оазис – жилой двухэтажный дом, бывший флигель некой усадьбы, темно-желтый и длинный. Окна под самой крышей. К окну лепится голубятня-ящик, отполированная, похожая на шарманку. Их двое, и оба белые.
Сегодня приснилось, что еду в моторке по морю, развеваются волосы, а на корме не иначе как Валя Гречищев. Во сне кто-то сказал: «И писал он стихи, похожие на «лесное» стекло».
Если найду его, непременно окажется, что он пишет еще и стихи.
