Он не чувствовал себя ни свободнее, ни свежее после того, что произошло. Зато ему нравилось, что Таня ест бутерброд его изготовления и пьет им заваренный кофе. Ему нравилось у нее на кухне; еще немного, и понравится в комнате, а там, глядишь, даже в ванной.
«Перед тем, как уйдешь, будь другом – погуляй с Батоном, а?», – Таня состроила что-то вроде женской заискивающей гримасы, сразу став такой домашней, что слово «уйдешь» обособилось и загустело пятном.
Дрогнув, он улыбнулся невинному восстановлению порядка, а заодно своей забывчивости: вправду ведь забыл, что должен уйти.
«О чем речь», – сказал Юрий, и Таня просияла – впервые за утро, ночь и вечер.
Пса еще предстояло поднять. Они вдвоем с грехом пополам надели на спящего бульдога шлейку; тот как будто стал громче всхрапывать. Юрий столкнул его с кровати и, легкими пинками не давая опадать на пол, выдворил в прихожую.
С порога он видел, как Таня мелко нарезала несъеденный бутерброд и сбросила в собачью миску, и напомнил про мясо. Таня почти сердито ответила, что у нее все под контролем.
Он обернулся за пять минут. На ней снова было то черное платье, очки висели, перекинутые дужкой через вырез.
«Ты бывал в культурном центре на Покровке? Я вот уже год хожу чуть ли не на все лекции, а сегодня какой-то итальянец будет рассказывать о прообразовательном значении Исхода. У тебя вечер как, свободен?»
«Я за тобой заеду», – сказал Юрий.
Таня гладила пса, сидя на корточках. Юрий слишком долго собирался спросить, занята ли она завтра днем, и Таня опередила:
«Какая у тебя машина?»
«Опель «Корсо»»
«Опель «Корсо»… У Вадима Давидовича кроссовер, «Пежо», темно-зеленый. Когда я вижу где-нибудь такую, сразу думается: а вдруг он?»
«Это бывает. Когда брат умер, мне первое время по вечерам казалось, что он вот-вот позвонит, – Юрий уже привыкал глядеть на нее сверху вниз и потому теперь опустился на корточки рядом, – Таня, если хочешь… мы будем вместе ездить к нему на могилу»
«К твоему брату? Ладно»
«Да нет, к Вадиму Давидовичу»
«А ты так уверен, что переживешь его? – Таня прищурилась, дразня, – Вы ровесники, и Вадим Давидович спортивнее»
«Минутку. Он что… жив?»
«Типун тебе на язык! Разумеется!»
Их первое воскресенье Юрий объявил Великим Днем Покупок. Приуроченные в детстве к Новому Году и четырем датам (если по порядку: Женин, папин, мамин и Юрин), дни эти навеки перемешали для Юры вокзал с палаццо, а ГУМ и ЦУМ – с Большим театром и Историческим музеем. Ярусы, зеркала, нарядное многолюдье, голоса валькирий под потолком заклинали праздник явиться, и по мере того, как он все менее охотно смирял гордость, становились его неплохим подобием.
Но на Таню, как она призналась не сразу, бакалея, всяческие «товары для дома» нагоняли ужас; с магазином сводили ее лишь продукты и книги, причем, и те, и другие интересовали, по большому счету, бескорыстно. Юрий был свидетелем вдумчивого сорокаминутного прохода вдоль рядов со съестным, завершившегося предъявлением на кассе пакетика несуразно дорогих фиников и бутылки киселя. Отделами и косметики и одежды Таня также гнушалась, не объясняя причины. В итоге Юрий взял с нее обещание никуда не уходить из книжного и забрал спустя два часа, отторгнув от сборника проповедей о. Александра Шмемана, на который не оставалось ни времени, ни денег.
Праздник ему в этот раз достался уполовиненный, зато усталости переложили. Потому он разошелся, «пиля» Таню за отказ даже взглянуть на туфли, которые для нее присмотрел, и вообще обзаводиться новым гардеробом взамен испорченного неумелой перешивкой бабушкиного и ее собственного, отданного в хоспис. Почти всю дорогу до Николоямской Таня молчала с лицом настороженно-тупым, а потом вдруг разрыдалась и долго не хотела вылезать из машины.
Но вечер они провели на концерте в консерватории, куда Таня, как выяснилось, накануне взяла билеты. Была выбрана самая светская пара бабушкиных «лодочек» были отдраены и в нос каждой загнано по бумажному комку (хотя на подъеме по лестнице случилась-таки авария); волосы вымыты, обнаружив более светлый тон, и так рьяно расчесаны, что встали массивом, по словам Юрия, «как борода Карла Маркса». Вытянув шею, положив локти на спинку кресла впереди, Таня не сводила подслеповатых глаз с высокого сутулого брюнета-англичанина, манерничающего альтом под клавесин, а Юрий караулил, чтобы перехватить ее взгляд и улыбнуться. Он заночевал у нее и на работу пошел к двенадцати.
…Таня с истовостью неофита скребла щеткой ломоносовский сервиз. На щетке болтался ценник.
«Как ты думаешь, я понравился бы Татьяне Дмитриевне?»
«Почему нет? Против южных мужчин она ничего не имела»
«Я не южный, – сказал Юрий внезапно для себя зло, – Я не Либман»
В прихожую она вышла с щеткой и встала, легонько хлопая себя ею по ноге. Неустроев тянул минуту перед тем, как прокрутить дверной замок.
«Я просто имела в виду, что у тебя волосы немного курчавятся, как у цыгана»
Спиной он почувствовал усталость, как будто на нем сзади повис кто-то тяжелый и любящий.
