Говорил Слава без тени иронии, даже с неким восхищением. Еле заметным. Но ей, с ее чувствительным к малейшим интонациям ухом, было слышно.
– А валькирия знает, что ее муж в Самару не только по делам ездит?
– А вот это не надо. – Лицо Славы помрачнело. – Элеонора Васильевна выше всего этого.
– Да я просто… Чисто женское любопытство. Ты же к Инге вроде хорошо относишься? Она тебе доверяла? Про семью даже рассказывала. Не верю, что она могла все это затеять. Не в ее природе такие вещи. Да и ума не хватит.
– А вот в этом пусть другие разбираются. Мое дело – это шефа возить и смотреть, чтобы ему кто на ботинок не плюнул. – Слава глянул на дисплей телефона. – Все. Олег Валерьевич велит машину подавать. Пока-пока.
– Пока-пока, – откликнулась Жанна.
На крыльцо торгового центра вышла чета Белковских. Олег Валерьевич держал на руках сына, тот крутил головой в бейсболке, задевая козырьком лицо отца. Нора переложила пакеты с покупками из правой руки в левую и перевернула бейсболку Рони козырьком назад. Они что-то сказали друг другу, засмеялись. Рядом с ними остановился автомобиль, из него вышел Слава, принял у Элеоноры пакеты с покупками, открыл багажник. Белковский начал усаживать сына на заднее сиденье. Со стороны все выглядело просто замечательно: будни идеальной семьи.
«Ну и зачем тебе чужие проблемы? – спросила себя Жанна в который раз. – Никто ведь своей судьбы не знает. Может, для Рони это как раз благо».
Жизнь вполне серьезно воспринималась ею как труба калейдоскопа. Чуть тронешь, встряхнешь камешки – новый узор. Лучше, хуже – никто не знает. То, что для одного горе-злосчастье, другому – новые возможности и подарок судьбы.
Не уйди отец из семьи после двадцати (вроде как счастливых) лет совместной жизни, Жанне бы и в голову не пришло бросать институт. Зато теперь она летает, зато она почти счастлива. Почти. Но если разобраться, даже эту ее невообразимую аэрофобию можно записать в плюс, а не в минус.
К скверу подъехал фургон, как Жанна поняла, спецмашина из морга. Прохожие замедляли шаг, выворачивали головы, полицейские отгоняли их, показывая «проходите, проходите». Несколько зевак все же стояли поодаль, любопытствуя. На крыльце столпилось человек пять в таких же рубашках и галстуках, как и у покойного Зябликова, до скверика доносился лишь гул и обрывки фраз «…что, и правда Пашку?..», «да не может быть… мы же вот только кофе пили…»
Жанна невольно прислушивалась к этим голосам, разглядывая сослуживцев Павла Зябликова и прикидывая, мог ли кто-то из них знать о Пашкиных делах или даже убить его. Элеонора Белковская, как было заметно, тоже наблюдала за суетой возле скверика. Когда к фургону понесли носилки, она даже подставила руку козырьком надо лбом, чтобы солнце меньше слепило глаза. Губы ее что-то шепнули, она села в салон, машина тронулась.
Ожидание всегда томительно. Но терпения Камаеву было не занимать. Врач обещал до обеда подготовить все документы. Рейс был назначен на семь вечера, значит, в аэропорт надо прибыть к трем. Медосмотр, предполетный брифинг, подготовка самолета… Потом вспоминал, что сегодня это к нему не относится, и начинал грустить.
Год назад ему с трудом удалось приучить себя к мысли, что теперь он всего лишь второй пилот. Сейчас вот придется привыкнуть, что он простой пассажир. Кажется, он все же вышел на критический угол атаки. Сейчас главное – это не свалиться в штопор. Ранение – на самом деле ерунда. На нем с детства все заживало как на собаке. Главная неприятность в том, что, кажется, он утратил с таким трудом достигнутое душевное равновесие. Некогда ему удалось выстроить специальный алгоритм жизни: подъем, зарядка, пробежка, завтрак, если не надо было в рейс, то остаток дня он себе расписывал по минутам, а иначе мозг тут же начинал заниматься любимым делом – самоедством. Допускать этого было нельзя. Пока жив и с руками, он не сдастся. Рано или поздно он произнесет заветную фразу: «Дамы и господа, с вами говорит командир воздушного судна Камаев…» Он усмехнулся и поправил сползающую лямку плечевого бандажа. Глянул на дисплей телефона – почти двенадцать. Телефон был лаврушинский. Степан Андреевич отдал ему один из своих. Что ж, консерватизм тоже иногда приносит пользу. Вместо телефона на две сим-карты командир предпочитал по старинке возить с собой два мобильника. Об утраченном на сгоревшей даче Ильяс жалел не сильно. Даже радовался. Где-то в недрах памяти смартфона еще прятались фотографии Ангелины. С того счастливого парижского периода, когда они только-только познакомились. Каждый день он заставлял себя удалить их и все время уверял, что вот завтра так точно, а сегодня пусть еще останутся. Причем сами фотографии он не смотрел, нет. А вот удалить их, оборвать последнее, что связывало его с именем Ангелина, не мог. Что ж, судьба решила все за него. Так даже лучше.
