Мертвая река полностью

Я не видел, как они начали снимать с Линды кожу. К тому времени, когда я снова поднял глаза, они сделали надрезы на ее плоти, разделив поверхность ее тела на десятки квадратов и прямоугольников, и одной рукой поднимали и снимали кожу, а другой орудовали ножами по соединительной ткани под ней. Вид у них был торжественный, сосредоточенный. Я снова отвернулся и увидел Сэма и Арта по обе стороны от меня и трех собак, терзающих тело Арта. Их морды блестели.

Когда я оглянулся, Пег отделяла длинную полоску плоти от пупка до основания левой груди, а Женщина стояла с другой стороны, снимая грубый кусок плоти с бедра. Розетка сидела на корточках, наблюдая. Дарлин гладила ее по голове и подбрасывала поленья в огонь.

Я думал, что меня больше не вырвет.

Я пощажу вас и избавлю от остального.

Хотя они меня не пощадили.

Я избавлю вас от потрошения, удаления рук, позвоночника, разрезания пополам и четвертования, удаления ребер. От глубоких надрезов вдоль икр, бедер и крестца.

Когда они закончили, за мерцающим костром, за грудой мяса, которая когда-то была женщиной, которой я восхищался, было совсем темно.

И я оцепенел. Был благодарен за это и в то же время был ошеломлен этим оцепенением.

С тех пор я усвоил, к чему можно привыкнуть.

Следующим был Сэм. Смолистая сосна едва выдерживала его вес, согнувшись, как печальный старик.

(- Как вы нас сюда затащили? - спросил я - снова, гораздо позже. Когда понял, что говорить - это единственный способ не сойти с ума.

- Две ходки, - пожала плечами Пег.

- А как ты затащила сюда Сэма?

- Она принесла его. Женщина. Я несла тебя.

- Ты?

- Мы намного сильнее, чем кажемся.)

Потом они принялись за то, что осталось от Арта.

Осталось немного, после Розетки и собак. Женщина, похоже, против них не возражала.

- Тебе захочется это съесть, - сказала Пег.

Она протягивала мне целый шипящий стейк, нанизанный на палочку.

Я сказал ей, что она не в своем уме. Что я никогда не смогу это съесть.

Она улыбнулась.

- Поначалу я тоже чувствовала отвращение. Но голод не тетка. Я сказала, что тебе захочется это съесть. И рано или поздно ты это съешь.

Я сказал ей, что она отвратительна.

- Я могу рассказать тебе обо всем, что вызывает отвращение, - сказала она.

А потом она это сделала.

Вначале мне было даже противно на нее смотреть.

Лицо и руки у нее были жирными, и хотя они искупались в море и закутались в шкуры от холодного ночного воздуха, все же на открытых участках их тел были видны мазки и потеки крови, а под ногтями чернела кровь.

Казалось, что в пещере нет такого места, куда бы я мог посмотреть без рвотных позывов. Уж точно не на тех, кто ел у костра у входа в пещеру. Не на второй дымящийся костерок в задней части пещеры, где они сушили полоски мяса над чем-то, похожим на коптильню в вигваме, полоски, которые колыхались на восходящем потоке воздуха от жара. Не на груды сырого мяса, над которыми уже жужжали мухи, не обращающие внимания на холод, не на огромную покореженную кастрюлю, наполненную морской водой для засолки того, что они не собирались использовать немедленно.

Казалось, мои друзья повсюду. Они были разбросаны вокруг меня.

Но Пег хотела поговорить. Похоже, ей было необходимо выговориться, и, начав говорить, она уже не могла остановиться.

Поэтому я уставился на свои колени и позволил ей это.

Она рассказала мне о своем отце, ни разу не назвав этого человека по имени, он всегда просто ее отец - и о том, что он сделал с Женщиной, Пег и остальными членами ее семьи. Как он схватил Женщину, когда она была ранена и «выбыла из игры», как выразилась Пег, и приковал ее в погребе якобы для того, чтобы «цивилизовать», но на самом деле для того, чтобы пытать и сексуально домогаться. Склонность к этому он передал своему сыну, который поступал точно так же.

Как он насиловал Пег каждую ночь, и она забеременела Адамом, который сейчас сидел на корточках на земляном полу пещеры вместе с младшей сестрой Пег, Дарлин и лепил фигурки из грязи. Как он заставил ее скрывать беременность, на что ее мать с готовностью согласилась.

Как он запер Розетку в собачьем вольере почти на десять лет.

Я почти ничего не сказал. Я искал способ разыграть ее. Какой-то намек на сочувствие или симпатию, который мог бы заставить ее освободить меня. Я сразу понял, что она моя единственная надежда. Но я не мог понять ее. Что, черт возьми, она здесь делала?

Стоит поглядеть на Женщину - и становится видно, что она очень опытна в этом деле. Шрамы, длинная крепкая мускулатура. Суровое лицо. Настороженные глаза. А еще этот странный гортанный язык. Я не слышал от нее ни слова по-английски, хотя позже она сказала на нем пару слов. Все это вместе взятое делало ее совершенно другой. Как будто она была новым видом человека.