– Ну, сейчас мне получше. Если сравнивать с ситуацией трехмесячной давности. В ту пору да с такой хандрой... у меня бы сил не хватило сходить к врачу. И это заставляет меня задуматься... о том, что я все-таки как-то пережила эти три месяца.
– Значит, этот твой врач ни черта не смыслит.
Мардж оторвала взгляд от посуды и улыбнулась.
– Мне понравился третий. Он не стал предлагать подсаживаться на таблетки или лечь в больницу. Мы с ним целый час проболтали о том о сем, и под конец он заявил, что, как ему кажется, мы с тобой просто конкурентки по жизни.
– Конкурентки? Ты... ты думаешь, он прав?
– Не исключено.
– Но за что нам с тобой конкурировать, господи?
– Знаешь, я постоянно ощущаю такую давящую бесцельность. Вся моя жизнь пустая до одури.
Карла не удержалась от смешка.
– Ты такого никогда не испытывала? – понимающе уточнила Мардж. – Ну и хорошо. Это когда все, что ты делаешь, ни к чему не ведет и ничего не стоит.
– Если что-то, чем ты занимаешься, доставляет тебе удовольствие, значит, не нужно думать о том, насколько это полезно. Смысл жизни в том, чтобы жить. Ты зря тратишь свои нервы и время на то, чтобы решить, насколько ты хороша в том-то или полезна в чем-то. Это тупо и скучно. Достаточно просто быть хорошим человеком.
– Дэн говорит, что я хороший человек.
– Он прав.
– Он постоянно привирает.
– Но не в этом случае.
– Мне и в самом деле кажется, что я постоянно конкурирую с тобой и при этом почти всегда проигрываю. – Мардж вздохнула. – Как, черт побери, тебе удалось остаться цельной личностью? Я на протяжении всех этих лет была просто
– Никакое ты не ничтожество, – возразила Карла.
– Мне никогда не встать во главе «Дженерал Моторс».
– А ты что, хотела бы? Вот так новости.
В этот момент распахнулась задняя дверь и в кухню вошли Ник, Дэн, Лора и Джим.
– Ну что, в червы?[5] – потирая ладони, спросил Ник. «
Снаружи женщины наблюдали за карточной игрой – и ничего не понимали. Одна из них была пухлой, бледной, с ничего не выражающим взглядом, кривой, вислой челюстью и острым подбородком. На ней болталось что-то, что было платьем давным-давно, а теперь больше походило на простой хлопчатобумажный мешок. Другая была моложе, стройнее и могла бы считаться привлекательной, если бы не нездоровый цвет ее кожи, длинные волосы цвета крысиного меха и потухший взгляд. На ней была старая клетчатая рубашка, слишком тесная для груди, и мешковатые брюки цвета хаки. Этим скудным гардеробом она безмерно гордилась – хотя, если бы ее спросили, она бы не смогла вспомнить почему.
Они смотрели молча, бледные, как опарыши, в лунном свете. Они видели, как один человек тасовал карты и раздавал их, видели, как каждый из игроков раскладывал кусочки картона веером и медленно выбрасывал по одному. Все, что женщины видели, они почти сразу забывали. Они будто ждали чего-то, что не произошло; ждали, пока не кончилось терпение, а затем единодушно развернулись и пошли прочь, направляясь к ручью.
В высокой траве стрекотали сверчки, но они замолчали, стоило женщинам пройти мимо. На мгновение глубокая тишина окружила дом, а затем прошла – как рука через пламя свечи. Изнутри донесся смех.
Снаружи легкий холодок говорил о том, что зима не за горами. Вскоре голоса в траве утихнут, уступив темные часы зову ночных птиц и ветру.
Женщины прошли полмили до берега. Их путь был освещен луной. Этот путь они хорошо знали. Уже больше года дом пустовал, и они стали считать его практически своим, хотя по-прежнему старались, чтобы их там не увидели. В двух милях к северу был еще один дом, но там круглый год жила семья. Они видели острый топор мужчины у поленницы и трех высоких сильных сыновей, возившихся с автомобилем во дворе. Примерно в трех с половиной милях к юго-востоку стоял второй дом, но рядом проходило шоссе, и там было небезопасно.
Однако этот дом уже давно пуст. Здесь играли дети, творя детское волшебство на чердаке во тьме. Молодая женщина кивнула сама себе, провела грязной мозолистой рукой по груди. Вскоре они, возможно, снова сыграют здесь.