Они шли по тропе, пока перед ними не открылся огромный небесный купол, и они не увидели море. Перед ними лежала широкая полоса пляжа, неподвижная и кипенно-белая на фоне изменчивого движения волн. Само море представляло собой дикий союз света и движения под спокойным, не особо чутким надзором неба, луны и звезд.
Если другие женщины знали друзей, книги, игры, мужей, эти две знали песок, небо и море. Больше – практически ничего.
Там, где тропа уходила в песчаные дюны, они на мгновение остановились, тупо глядя на воду. Там был остров, на чьей земле незапамятные колена породили женщин. И хотя остров был слишком далеко, чтобы его можно было увидеть, их глаза нашли местечко на горизонте, где он должен был находиться. Они не питали никаких чувств к этому месту, кроме чувства
Ночная сырость вывела на свет крабов-призраков. Излюбленной игрой женщин было давить их. Быстрого шага вправо или влево было достаточно, чтобы краб расплескался на шесть-семь футов вокруг. Женщинам нравилось наблюдать за их быстрыми и пугливыми движениями бочком. Но одни только пугалки – это скучно. Давить кого-то – куда веселее.
Дышали крабы жабрами, постоянно требующими увлажнения, поэтому днем рыли во влажном песке глубокие норы, а ночью или в особо смурную, дождливую погоду шли на охоту. Ночью их бледные тела так плотно сливались с песком, что их можно было увидеть только в момент движения. Тогда казалось, будто сам пляж ожил и шевелится под ногами. Женщины смеялись и гонялись за крабами, воображая, будто даже песок боится их, спешит поскорее убраться с дороги.
Мужчина был обнажен, когда женщины вернулись в пещеру. Его красная рубашка, рваные джинсы и тяжелые ботинки висели на стойке над огнем. Костер они разжигали из хвойных пород дерева – те давали хороший густой дым. Ему и в голову не приходило, что на протяжении нескольких последних месяцев здесь воцарилась стойкая вонь мочи, дерьма, сырости и гниющего мяса – мерзостное амбре буквально пропитало все его тело. Впрочем, ничего этого он даже не замечал, думая сейчас только о том, что жившая в доме женщина тоже развела костер. Запах ее костра вскоре позволит ему подкрасться к ней так, что она и не заметит.
Две женщины засмеялись, входя.
– Мы обосрали ступеньки, – сказала младшая. Она подалась вперед и ухватила его за пенис. Она знала, что ее шутка может его разозлить. Но в прошлом это всегда держало его в узде. Пенис мужчины сразу начал опухать. Он ухмыльнулся ей, запустил левую руку в ее длинные грязные волосы. Притянул ее к себе – и женщина снова начала смеяться.
Средний и безымянный пальцы на правой руке мужчины отсутствовали чуть выше сустава. Протянув уродливую клешню, он грубо сдавил ее груди под клетчатой тканью. Большой и указательный зашарили взад-вперед, дразня сильно выступающие, набухшие соски. Глаза женщины по-прежнему ничего не выражали, хотя между зубами просунулся кончик языка. Им она стала водить из стороны в сторону, дразня.
Мужчина скривился. Отпустив волосы женщины, он с размаху ударил ее ладонью по щеке. Та упала, заскулила и тут же сплюнула на грязный пол пещеры кровавый сгусток. Заметив это, старуха предусмотрительно отодвинулась в сторону – теперь приближаться к нему было опасно. Несколько мгновений противоборствующие стороны гневно смотрели друг на друга. Потом обе женщины проворно убрались подальше, в прохладную глубину пещеры, оставив агрессора в полном одиночестве.
В наполнявшем каменное помещение тусклом свете пламени они разглядели третью женщину, готовившую к зажарке нечто вроде кустарно слепленного мясного рулета. Она была беременна, и срок явно подходил к концу. Из-за вздувшегося живота она еще больше напоминала ленивую, тугодумную корову. Как и остальные, она была ужасно бледной, так как редко бывала на солнце. Как и у товарок, ее волосы отличались длиной и отсутствием ухода, а медвежья шкура, служившая ей одеждой, местами вставала дыбом от слипшихся воедино грязи, крови и жира.
– Мы обосрали ступеньки, – повторила молодая. Словно позабыв про гнев мужчины, женщины снова засмеялись. Неестественная отвислость рта толстой старухи объяснялась, как оказалось, тем, что у нее совершенно не было зубов. Огрубевшие десны непрестанно пребывали в движении – как у жабы, тщащейся проглотить муху покрупнее да пожирнее. Она присела на колени рядом с беременной. Ворот ее платья-мешка расхристался, оголив худые бурдюки отвисших грудей, качавшиеся, будто пара маятников.
– Есть и другие, – сказала молодая женщина, прислонившись спиной к сырой стене пещеры. – Две женщины, трое мужчин. Мы всех увидели в окно.