— Простите, ваша честь, но я не могу открыть вам источник, из которого получил эти сведения, — судорожно сглотнув, заявил Болейн.
— Значит, ваши слова — не более чем показания с чужих слов, — возвел глаза к потолку Рейнберд.
— Милорд, мои сыновья так и не ответили на мой вопрос.
— Все это — не более чем бессовестная ложь! — Голос Джеральда звучал спокойно и ровно, однако в нем слышались зловещие нотки. — Наш отец и его управляющий Чаури измыслили эту историю, чтобы бросить на нас подозрение. Наш дед, вне всякого сомнения, подтвердит, что подобного разговора между нами никогда не было.
— Разумеется, я готов подтвердить это, — поднимаясь со своего места, заявил Рейнольдс.
— Наши друзья тоже подтвердят, что ни о какой шутке с ключом между нами не было речи.
— Не сомневаюсь, ваши друзья подтвердят все, что угодно, — буркнул Болейн. — Те самые друзья, на показаниях которых и основано ваше алиби.
— Напрасно вы расставляете нам ловушки, отец! — процедил Барнабас. — Вам не удастся отправить нас на виселицу за преступление, которого мы не совершали. Наша мать вернулась домой, и вы убили ее, это очевидно. А после подучили своего прихвостня Чаури и этого чокнутого Скамблера возвести на нас напраслину. — Он метнул взгляд в сторону Саймона. — Эй, Грязнуля! Я слышал, твой новый хозяин дал тебе пинка под зад? И поделом тебе, наглый врун. — Скамблер моментально съежился. Барнабас повернулся к отцу. — Завтра мы придем посмотреть, как вас вздернут на виселицу, сэр.
— И каждая лишняя минута ваших мучений доставит нам огромное удовольствие! — с жутким смехом добавил Джеральд.
Близнецы, как я и надеялся, дали волю обуревавшей их злобе — увы, не в тот момент, когда речь шла о ключах. Так или иначе, зрители и присяжные взирали на братьев с отвращением; несомненно, на судей их выходка тоже произвела отталкивающее впечатление.
— Довольно! — рявкнул Катчет. — Своим поведением вы оскорбляете суд! Если бы не ваша тяжкая утрата, я приказал бы заключить вас обоих в тюремную камеру. Убирайтесь немедленно!
Не проронив более ни слова, близнецы вернулись на свое место. Дед наблюдал за ними с нескрываемым беспокойством. Вновь повисло молчание. Судья Рейнберд безмолвствовал, внимательно разглядывая собственные переплетенные пальцы. Наконец он повернулся к присяжным и изрек:
— Допрос свидетелей закончен. Вы слышали показания относительно обстоятельств, при которых было обнаружено тело. Вы слышали также, что в конюшне, принадлежащей обвиняемому, были обнаружены облепленные грязью ботинки и молоток, послуживший орудием убийства. Свидетели сообщили, что лошадь, находившаяся в конюшне, не подпускала к себе никого, кроме конюха и обвиняемого. Таким образом, у обвиняемого имелись как причина, так и возможность убить свою законную супругу. Даже если выдвинутое защитой предположение, согласно которому преступник действовал не в одиночку, соответствует истине, это отнюдь не означает невиновности Болейна. Что касается пропавшего ключа, вся эта история строится на запутанных показаниях с чужих слов и откровенных домыслах. Тем не менее вам решать, ставит ли она под сомнение виновность Джона Болейна вкупе с тем неопровержимым фактом, что разумный человек, убив свою законную жену ради сохранения второго брака, несомненно, постарался бы спрятать труп, а не выставлять его на всеобщее обозрение. Впрочем, все мы сегодня убедились… — для пущего эффекта он сделал паузу, — все мы убедились в том, что мастер Болейн чрезвычайно вспыльчив и подвержен приступам ярости. Оставайтесь на своих местах, ибо нам предстоит рассмотреть еще несколько дел. Надеюсь, все они будут не столь запутанны и не отнимут так много времени.
По непроницаемым лицам присяжных трудно было понять, какое впечатление произвели на них слова судьи.
— Весьма предвзятое заключение, — шепнул я Изабелле.
— Значит, мы проиграли, сэр?
— Все теперь зависит от них, — сказал я, указав взглядом на присяжных.
Судья Рейнберд покинул зал суда; все встали и склонили голову в поклоне. Очевидно, прочие дела Катчету предстояло рассматривать в одиночестве. Тюремщик, подойдя к стоявшему за деревянной перегородкой Болейну, отвел его на скамью подсудимых. Два других тюремщика ввели в зал с полдюжины арестантов, грязных и оборванных. Все они опустились на скамью рядом с Болейном. Одна из них, девушка лет двадцати, со спутанными длинными волосами, беспрестанно кашляла. Зрители поглядывали на нее с некоторой опаской; всякий присутствующий в зале рисковал подцепить тюремную лихорадку, которой страдали многие заключенные. Родственники обвиняемых, в большинстве своем бедно одетые горожане, ерзали на местах. Катчет поднес к носу ароматический шарик, помогающий уберечься от заразы.
— «Король против Флетчера», — возвестил пристав. — Дело о краже шести буханок хлеба.
Со скамьи поднялся ужасающе худой старик. Его сотрясала мелкая дрожь. Украденный хлеб стоил больше нежели шиллинг, а это означало, что преступление карается смертной казнью. Катчет вперил суровый взгляд в обвиняемого.
— Уйдем отсюда, — шепнул я Изабелле.
