За ужином, состоявшим из сочной жареной свинины и отличного вина, хозяин дома прилагал отчаянные усилия, чтобы держаться любезно и приветливо. Говорил за столом по большей части он один, — судя по всему, жена его свыклась с ролью молчаливой слушательницы. Сыновья Фловердью удивили меня своими дурными манерами: один из них подсыпал соли в бокал брата, когда тот отвернулся; правда, все их шалости казались вполне безобидными. Я упомянул, что сегодня мы побывали на Ваймондхемской ярмарке, которая поразила нас своим размахом.
— О, городские жители здорово наживаются на этой ярмарке и театральном представлении, — бросил Фловердью. — Торговля иногда идет до самого утра. Что касается пьесы, представленной в этом году, то, насколько мне известно, она проникнута духом папизма. Правда, авторы постарались это скрыть, сделав героем ее Томаса Бекета.
— Некоторые фразы, произнесенные со сцены, звучали весьма смело, — заметил Николас.
— Вот как? — В глазах Фловердью вспыхнули настороженные огоньки. — Было бы неплохо достать текст пьесы. Возможно, он заинтересует епископа Рагге. Кстати, вы видели церковь в центре города? Прежде она принадлежала монастырю, но горожане ее выкупили. По их мнению, все монастырское имущество без исключения должно было перейти в собственность прихода. Представьте себе, они написали лорду Кромвелю, и тот удовлетворил их притязания. — В голосе Фловердью звучала нескрываемая досада. — Вот уже несколько лет эти болваны не дают мне спокойно жить. Братья Кетт и прочий сброд. Мясники и дубильщики кожи, которые прикупили земли и теперь слишком много о себе воображают. Только и знают, что настраивать народ против королевских чиновников. Пастбищ у Роберта Кетта наверняка не меньше, чем у меня, — добавил он с горечью. — Деньги теперь можно заработать только на овечьей шерсти.
— Я видел у лавки мясника высоченного здоровяка с седой бородой. Полагаю, это и есть Уильям Кетт?
— Он самый. Продувная бестия, каких мало. Но его братец Роберт еще хуже, — возвысил голос Фловердью. Предмет разговора, несомненно, волновал его. — Однако, клянусь, недалек тот день, когда я разделаюсь с ними обоими! — пообещал он и яростно проткнул вилкой кусок свинины, лежавший у него на тарелке.
После ужина Фловердью предложил сыграть в карты, но мы отказались, сославшись на усталость и желание лечь пораньше. Барака, как сообщил Фловердью, разместили в помещениях для слуг. На мягкой пуховой перине я спал крепко и проснулся поздно; солнечные лучи уже вовсю били в окна. Хозяева успели позавтракать, однако слуга подал нам перекусить. Фловердью не показывался. Увидав его жену, я поблагодарил ее за гостеприимство и сообщил, что нам пора уезжать. Против этого миссис Фловердью, как и следовало ожидать, не возражала. Слуге дано было распоряжение позвать Барака и привести наших лошадей. Наконец хозяйка кликнула мужа, и тот появился в дверях своего кабинета.
— Благодарю вас за гостеприимство, сэр, но мы должны вас покинуть, — с поклоном изрек я.
— Надеюсь, вы хорошо спали.
На губах Фловердью играла любезная улыбка, но взгляд был холоден как лед. Наверное, показное дружелюбие изрядно утомило его, догадался я, и он рад, что скоро надобность изображать из себя радушного хозяина отпадет.
— Прежде чем вы уедете, я хотел бы перемолвиться с вами парой слов, — заявил он. — Наедине.
Бросив взгляд в сторону Николаса, он указал на двери своего кабинета.
Я неохотно кивнул, ибо не питал к Фловердью ни малейшего доверия. Однако делать было нечего, и я последовал за ним. Остановившись у письменного стола, он оперся на него руками, глубоко вздохнул и произнес:
— Мастер Шардлейк, я сознаю, что совершил ошибку, самолично изготовив документ о выселении Изабеллы Хит из дома. Но… — он покачал головой, — как я уже говорил вам, сэр Ричард Саутвелл не тот человек, воле которого легко противиться. То же самое можно сказать и про мастера Гэвина Рейнольдса. Если бы вы жили в Норфолке, мне не было бы нужды объяснять вам это.
— Тем не менее мы с вами пришли к обоюдному соглашению, и я надеюсь, вы не отступитесь от своих слов.
Фловердью вновь растянул губы в улыбке:
— Сержант Шардлейк, благодаря своим неустанным трудам я стал довольно богатым человеком. Если вы согласитесь вернуть мне документ и не станете возражать против выселения Изабеллы, я готов выдать вам тридцать соверенов.
У меня аж глаза на лоб полезли от изумления. Сумма была огромной, хотя, вне всякого сомнения, по сравнению с состоянием Фловердью не столь уж значительной.
— Полновесными золотыми монетами, никакого обесцененного серебра, — добавил он.
— Сержант Фловердью, избрав стезю законника, я дал себе два обещания, — негромко отчеканил я. — Первое — ни при каких обстоятельствах не поддаваться на шантаж. Второе — не брать взяток.
Фловердью опустил веки и покачал головой с сокрушенным видом человека, столкнувшегося с непроходимой глупостью.
