Мы оказались на берегу как раз в тот момент, когда герольд в расшитой золотом мантии пересек мост. Помимо караульных, за ним следовал Августин Стюард, тоже верхом. Командир отряда, сопровождавшего посланника, был мне знаком — капитан Друри, с которым мне довелось столкнуться в Лондоне. Вне всякого сомнения, посланник захватил с собой одного из командиров армии Уорика для того, чтобы придать вес своей миссии.
Увидев его, многие в толпе закричали:
— Боже, храни короля!
Как и обычно, обе враждующие стороны наперебой клялись в верности двенадцатилетнему мальчику, который находился сейчас в своем лондонском дворце.
Августин Стюард попросил повстанцев расступиться и пропустить посланника, дабы тот мог занять удобное положение, позволяющее людям слушать его слова. Просьба сия была выполнена; герольд в сопровождении эскорта проехал немного по дороге, ведущей на вершину холма, остановился и повернулся к бушующему внизу людскому морю. Про себя я отметил, что он не робкого десятка, как, впрочем, и его предшественник. На лице посланника, грузного человека лет пятидесяти, застыло выражение властной надменности. Он начал свою речь с того, что похвалил повстанцев за выражение верности королю. Потом он извлек из сумки свиток, снабженный гербами и печатями, широким жестом развернул его и принялся читать звучным, далеко разносившимся голосом.
Слушая его, я ощущал, как кровь стынет у меня в жилах. Воззвание было выдержано в еще более оскорбительном тоне, чем то, которое месяц назад огласил предыдущий герольд. От меня не ускользнуло, как выражение надежды, сиявшее на лицах людей, сменилось выражением гнева и досады; некоторые — таких, впрочем, было не много — взирали на посланника с откровенным страхом. В воззвании бунтовщики обвинялись в том, что, устроив жестокую смуту, они подвергли грабежам и насилию, а также заключили в тюрьму множество превосходных людей, достойных всяческого уважения. Услышав это, толпа злобно загудела. Посланник меж тем продолжал оскорблять своих слушателей, называя их низкими предателями, изменниками и безумцами. Потом он заявил, что милость короля безгранична: несмотря на бесчисленные злодеяния, учиненные бунтовщиками, его величество готов даровать прощение тем, кто, искренне раскаявшись, оставит любые попытки сопротивления. Лишь такой закоренелый преступник, как Роберт Кетт, недостоин монаршей милости. Речь герольд завершил обещанием покарать огнем и мечом всех, кто будет упорствовать в своих злодейских намерениях.
Едва он смолк, как раздался хор злобных возгласов.
— Ты сам изменник и предатель! — наперебой кричали повстанцы.
Многие заявляли, что посланника направил к ним вовсе не король, а дворяне, вступившие в заговор против простого народа. Обещанное помилование называли ложью и обманом.
— Мы знаем, что всех нас ждут тюрьмы и виселицы! — выкрикнул кто-то.
— Он вовсе не королевский герольд! — подхватил другой. — Его мантия сшита из кусков папской сутаны!
Удивительно, с каким упорством эти люди продолжают верить, что протектор на их стороне, подумал я. Повстанцы громко свистели и улюлюкали, потрясая оружием. Лицо посланника побагровело от гнева. Я увидел, как с вершины холма спускается Роберт Кетт верхом на лошади; если герольд рассчитывал взять бунтовщиков на испуг в отсутствие их предводителя, то его намерение провалилось. Кетт, приблизившись к своим людям, приказал им расчистить место, дабы посланник мог прочесть свое воззвание вновь: для тех, кто стоял слишком далеко и не сумел его толком расслышать. Толпа неохотно расступилась, давая дорогу. Люди, которые стояли рядом, бросали на него яростные взгляды и выкрикивали оскорбления.
— Этот напыщенный болван не оставил нам никакого выбора, — сквозь зубы пробормотал Барак. — Если бы он говорил с нами как со взрослыми разумными людьми, а не как со сворой нашкодившей детворы, то скорее бы добился успеха.
— Да уж, — кивнул Николас. — Мне кажется, веди он себя иначе, многие купились бы на его посулы. Но этот тип добился лишь того, что привел народ в ярость. Хотел бы я знать, кто автор этого дурацкого воззвания?
— Протектор, можешь не сомневаться, — отрезал я. — Так же, как и предыдущего. Похоже, Сомерсет — человек весьма недалекого ума, а в политических делах он искушен не более, чем кролик.
— К этим людям можно относиться по-разному, но всякому ясно: затеять эту заваруху их вынудили беззакония, которые творятся вокруг, — сказал Николас, и голос его дрогнул. — Как можно было объявлять их предателями и изменниками?
— Пару месяцев назад ты и сам считал их таковыми, — пожал плечами Барак.
— Но не сейчас, — покачал головой Овертон. — Теперь я думаю иначе.
Он оглянулся на посланника, во второй раз читавшего свое воззвание. Слушатели внимали ему в молчании; в глазах некоторых светился испуг, но значительно больше было таких, чьи взоры полыхали гневом.
