Хладнокровный доктор, который, казалось, в принципе не умел испытывать страх, вздрогнул.
– Некроконструкция – это вымысел, страшные байки для невежественных горожан.
– Дядя Джеральд говорит, – возразил Лео, подняв на доктора пустой взгляд, – что это не вымысел и что в трущобах Фли, где-то в окрестностях Сточных Канав, обитает жуткий доктор Моргг, который вылавливает трупы из канала, вскрывает их и вставляет им внутрь движители от автоматонов или что-то в этом роде, и они обретают вторую жизнь. Дядя говорит, что, скорее всего, я один из них. – Лео не стал озвучивать, что его дядя, большой любитель угольного эля, – тот еще шутник.
На лице доктора Доу меж тем явственно проступило сомнение.
– Некроконструкция – это просто вымысел, – повторил он. – А некромеханик доктор Моргг – всего лишь жуткая городская легенда. Но в любом случае вы не имеете к ней никакого отношения. Вы обычный, живой человек, и я не устану вам это повторять. У вас мания. Бредовое состояние, которое называется «синдром Котара». Психопатология – не моя специализация, но могу вас заверить, что даже я способен отличить мертвого пациента от живого.
– Пилюли от хандры, которые вы мне прописали, доктор, действуют очень плохо. От них свербит в носу.
– Да, это один из побочных эффектов, – кивнул доктор, тактично умолчав о том, что у мертвецов не должно свербеть в носу. – Еще они вызывают невосприимчивость к снотворному и неспособность прочесть каждое пятое напечатанное слово. Полагаю, пилюли не оказывают требуемого воздействия из-за того, что вы отрицаете свою болезнь. И еще из-за того, что вас окружает каждый день. Ваше семейное дело…
– Да, отцовская гордость…
Отец Лео, Уильям Пруддс, был главой «Погребального оркестра господина Пруддса», в который входили: он сам, трое его сыновей и его брат Джеральд. Их узнавали по одинаковым черным фракам, траурным цилиндрам, черным перчаткам и потертым футлярам с инструментами. То, что Мертвец был частью этой семьи, а не семьи какого-нибудь башмачника или портного, казалось, предопределило все с самого начала.
– Какую самую сильную эмоцию вы испытывали за последнюю неделю?
Лео на миг задумался.
– Эмоций нет, есть лишь тяжесть. Невероятная тяжесть… И я снова это сделал, доктор.
Доктор Доу нахмурился, и Лео продолжил:
– Люди косятся, шепчутся… папа очень злится всякий раз, когда я это делаю.
– Тогда, быть может, вам стоит прекратить лежать в чужих могилах?
Лео отвернулся.
– Мне там самое место.
Доктор покачал головой и выключил фонограф. Сердце пациента затихло.
– Леопольд, вы молоды. Вы хороший человек – это большая редкость для Габена. У вас есть только один недостаток…
– Я мертв…
– Ваш разум заперт в чулане, в котором часы ходят назад, верх – это низ, а на полу валяются сломанные причинно-следственные связи. Синдром Котара – очень редкое заболевание, но от того менее реальным оно не становится. Когда я работал в Больнице Странных Болезней, у нас был подобный случай. Женщина полагала, что она мертва. Ну и еще, что она – вестник пандемии.
– Что с ней стало?
– Ее передали в лечебницу для душевнобольных «Эрринхауз». Боюсь, ее дальнейшая судьба мне неизвестна… – Доктор Доу тряхнул головой. – Зачем вы приходите сюда, Леопольд?
– Вы воспринимаете меня всерьез, доктор, – сказал Лео, уставившись в стену. – Слушаете то, что я говорю…
– Разумеется, я вас внимательно слушаю, ведь все ваши ощущения – это симптомы. Но зачем вы приходите на самом деле? Зачем усаживаетесь на этот стул и пытаетесь уверить меня в том, что мертвы? Зачем раз из раза рассказываете мне одно и то же? – Он на миг замолчал и прищурился. – Кажется, у меня есть ответ. Полагаю, вы приходите сюда, чтобы однажды я убедил вас в том, что вы заблуждаетесь. Вот чего вы хотите больше всего, но самое печальное, что вы сами боитесь себе в этом признаться.
– Нет, доктор, – сказал Лео, поглядев на этого бледного человека в потемках. – Я прихожу сюда, потому что вы – единственный, кто меня понимает. Вы такой же, как и я. Мертвец, который почему-то однажды не умер до конца.
***
Это был ранний осенний вечер. Холодный ветер подхватывал листья и обрывки газет. Подхватывал волосы и легонько шевелил поля шляпки.
Небо хмурилось, и в Тремпл-Толл зажгли фонари. Но не во всем. На Семафорной площади, самой запущенной площади Саквояжного района, по-прежнему было темно – светильный газ сюда уже много лет не подавали, а свечи и керосинки местные не жгли – экономили.
Накрапывало, и из отдаленных вещателей на столбах доносилось какое-то невнятное сообщение – лишь коренной житель этих мест мог разобрать в нем:
Лиззи вздрогнула – эти шумные штуковины пугали ее с самого детства.
