Семафорная площадь и раскинувшиеся вокруг нее мрачные кварталы были не лучшим местом для одиноких прогулок, особенно для девушки, особенно для такой: миленькой и миниатюрной. Но темные подворотни меблированных комнат и даже паб «Вертляк» с его шумными завсегдатаями не казались ей чем-то страшным – Лиззи ходила этой дорогой каждую неделю. В один и тот же день, примерно в одно и то же время, она брала свою корзинку с шитьем и шла в гости к маме. Сегодня был как раз такой день, вот только погода вызывала у нее опасения: она не взяла зонтик.
Пройдя узкий переулок и задворки «Вертляка», Лиззи вышла к поросшей темно-красным плющом стене и, перехватив поудобнее корзинку, двинулась вдоль нее.
Само время будто застыло в этом тихом печальном месте. Подслеповатые окна выходившего на парковую стену дома были плотно завешаны тяжелыми шторами и даже заклеены газетами, словно те, кто здесь жил, не хотели глядеть на улицу. За стеной росли деревья, очень старые, безмолвные и величавые. Их ветви не колыхались на ветру – ветер просто не мог к ним подобраться, поскольку парк был застеклен, отдаленно напоминая огромную оранжерею.
Путь Лиззи лежал именно туда, и вскоре она без происшествий добралась до арки ворот.
Смотритель мистер Дранкард был здесь – сидел на старом ящике, привалившись к стене. У его ног вычесывал блох облезлый пес Бутылка, и если бы Бутылка не шевелился, Лиззи даже не поняла бы, что в плюще кто-то есть – смотритель не двигался, сложив руки на груди и затерявшись в своем дырявом пальто и потертой шляпе в зарослях.
– Добрый вечер, мистер Дранкард, – сказала Лиззи. – Привет, Бутылка!
Смотритель был неприятным человеком и пьяницей, но мама учила ее быть вежливой со всеми, даже с теми, кто ей не нравится. «Вежливость и доброта, Лиззи, чуть смягчает костяное сердце грубых людей», – говорила она. И хоть Лиззи всегда следовала маминым наставлениям, к сожалению, сталкивалась она лишь с тем, что вежливость, словно какой-то семафор, только сигнализирует грубым людям о том, что их грубость останется безнаказанной.
Вот и мистер Дранкард на ее приветствие лишь криво осклабился, чиркнул себя по щетине спичкой и закурил папиретку, тут же окунувшись в зловонное черное облако табака «Гордость Гротода».
Лиззи закашлялась и поспешила поскорее пройти мимо – этот табак курил ее отчим, и ей порой казалось, будто его запах на всю жизнь въелся в ее кожу, в сами корни ее волос – и от него никак не избавиться.
Она так торопилась проскочить мимо смотрителя, что не заметила стоящий в потемках у стены паровой экипаж, похожий на нищего горбуна из-за выгнутой крыши-гармошки и покрытых грязью дверей. Внутри сидели два невзрачных типа, как нельзя лучше подходящие для своего средства передвижения. Увидев зажегшийся на конце папиретки мистера Дранкарда огонек, один из типов опустил взгляд на карманные часы, которые уже длительное время держал в руке. Другой спросил:
– Знак?
– Да, знак, – ответил первый и захлопнул крышку часов.
Спустя полминуты экипаж-«горбун» завелся и покатил к воротам…
Лиззи меж тем шла по центральной аллее мимо облетевших и скрюченных, будто в параличе, кленов. Опавшие листья бордовым ковром покрывали вымощенную плиткой дорожку. Тишина под стеклянной крышей парка убаюкивала, и лишь изредка где-то в стороне раздавалось заунывное карканье. Миссис Дин, жена адвоката, у которой Лиззи работала швеей, говорила, что ненавидит это место, ведь здесь обитает больше воронов, чем под крышей здания суда, где трудится ее супруг: «Вороны – фу! Гадкие-гадкие птицы! Ходят повсюду такие важные, будто фраки напялили – не хватает только монокля и цилиндра!».
Миссис Дин была ворчливой, довольно высокомерной и очень строгой, но она была добра к Лиззи, она была… почти как мама. И Лиззи любила ее, любила свою работу – ей ничего не стоило сегодня вечером порадовать жену адвоката, рассказав ей забавную выдуманную историю о том, как «прямо на моих глазах, миссис Дин, – вы просто не поверите! – дюжина пьяных воронов нелепо спотыкалась, играя в крикет». Да, это поднимет миссис Дин настроение, возможно, даже заставит ее улыбнуться.
Лиззи свернула на узкую тенистую аллею, которую про себя называла «аллеей Грустных Влюбленных» из-за двух старых разлапистых ив, что тянулись друг к другу, но все никак не могли соприкоснуться ветвями. Мама жила здесь, в густых и путаных зарослях роз, похожих на терновник.
Лиззи поздоровалась с мистером Уирчином, мистером Гарви и миссис Тернби. Они, как всегда, не ответили.
– Привет, мама, – сказала Лиззи.
Мама промолчала.
Лиззи подняла крышку в корзинке, достала пучок камышовника и положила на могилу.
– Как поживаешь, мама? Тут так тихо – ты всегда любила тишину… – Лиззи окинула взглядом Чемоданное кладбище и печально вздохнула. – У нас все хорошо. Вяжу новый шарфик для Хмырра.
Поставив корзину на землю, она достала из нее начатое вязание, покрутила-повертела, будто демонстрируя невидимому собеседнику.
– Миссис Дин говорит, что у меня неплохо получается. Этот шарфик из хорошей шерсти – он очень мягкий и совсем не колючий.
