…она все еще не думала о дедушке.
Но она начала потихоньку припоминать его в больнице, через образ бабушки – та тоже любила четки и молитвы, в конце концов. Каждые несколько месяцев Кэти ночевала в доме своих бабушки и дедушки в Ред-Хук, просто смотрела телевизор и ждала, пока отец снова ее заберет. Иногда дед водил ее в зоопарк, завлекая в болтовню безо всякого интереса, – просто таков уж был между ними уклад. Зоопарк со временем стал настолько дежурным и постылым развлечением, что Кэти стала недоумевать, зачем он вообще нужен, почему дед таскает ее сюда, хоть явно и сам тому не рад, и как со всем этим быть.
Ростом он был едва ли пять футов пять дюймов, немного коренастый, с улыбкой, придававшей ему безмятежный вид, – улыбкой непростой, со множеством каверзных узлов; развяжи один – и звезды попадают с неба, что бисер. А вот у бабушки, тоже миниатюрной, губы были вислые, и из-под них вечно торчали зубные протезы, придавая ей глуповатый вид. Оба старика носили очки в твердой металлической оправе – и если на дедушкин облик этот аксессуар особо не влиял, то бабушкиному лицу и глазам придавал иллюзию странной
Дед трудился в обувной мастерской («чеботарь», так он сам себя называл) в Озон-Парк[12]. Он рано вышел на пенсию, но по-прежнему шил много обуви: прекрасно сидящей на всех мужчинах в семье, но на ногах Кэти ощущавшейся странно неудобной, жесткой. Вся беда была в том, что сработанные дедом ботиночки, похоже, вообще не изнашивались и не рвались. В доме деда всегда водились острые ножи – для резки кожи и обточки подошв.
Когда врачи спросили ее о дедушке, она ответила:
– Он был милым человеком. Он делал обувь.
Они задали вопрос о бабушке, и она сказала:
– Моя бабушка умерла.
Врачи, похоже, не были полностью удовлетворены, услышав историю от ее матери, но, как ни странно, они по большей части игнорировали ее, зато часами могли твердить о Тиме и ребенке.
Бабушка держала по всему дому статуэтки Христа и разных святых, о которых знали, наверное, лишь религиоведы. Почти каждую стену украшало резное распятие, каждое – в чем-то отличное от других, и все вместе они были как исследование стадий мук Спасителя. На одном кресте Иисус плакал, на другом – раскрыл рот в беззвучном крике и обливался ярко выписанной кровью из ран, на третьем – казался почти что спящим, умиротворенным, невзирая на то, что все его тело алело.
Когда у бабушки начиналась мигрень, она снимала очки и терла глаза. Кэти делала ей холодные компрессы и придумывала какие-нибудь интересные, участливые ответы на неизменный вопрос о том, что нового в школе. Бабушка внимательно слушала, пока Кэти говорила о домашних заданиях, о балетных классах и уроках игры на скрипке. Семи минут монолога обычно вполне хватало, чтобы старушка крепко заснула, приоткрыв рот.
Бабушка с дедушкой шептались, а иногда и хихикали по ночам, слушая музыку на незнакомом языке. Ее смех порой казался очень притворным, неживым, а временами и вовсе звенел от отчаяния; его – мог заставить Кэти улыбаться за стеной, а мог и дрожи нагнать. Раз или два она слышала, как они вместе плакали. Если такое случалось даже во время ее спорадических визитов, как часто старики плакали в одиночестве?
В то последнее утро, когда Кэти проснулась и обнаружила, что дедушка стоит над ее кроватью, все началось с извинений. Он вытащил ее маленький чемодан из угла, где тот всегда стоял в выходные, и сложил туда всю ее одежду – справившись из рук вон плохо. Взглянув на часы, Кэти напомнила ему:
– Папа не приедет до одиннадцати.
Дедушка кивнул и сказал, что знает, и продолжил собирать вещи, но у него никак не выходило все правильно уложить. Тогда Кэти быстро оделась и помогла ему, радуясь, что сегодня сможет уйти пораньше. Не придется возвращаться в зоопарк, где деду взаправду нравилось смотреть лишь на то, как буянят обезьяны, швыряясь какашками в посетителей.
Он велел ей сидеть снаружи и дождаться отца, поцеловал ее в макушку – она никогда не любила чувствовать кожей головы его сухие старческие губы, но он всегда так делал, – а затем вывел ее на кирпичное крылечко с ржавым навесом. Сидя в обнимку с чемоданом, Кэти радовалась, что сегодня привычный шаблон хоть слегка надорвался. Ей не пришлось обниматься с бабушкой и целовать ей переносицу, глядя в вытянутые линзами глаза. Так, глядишь, и в следующий раз ее ждет что-то новенькое.
Удивительно, как быстро все внутри могло переворачиваться, переходя от одной эмоции к другой. Кэти продержалась около двадцати минут, скучая на крыльце и не совсем понимая, что привело ее сюда, почти жалея, что она не в зоопарке, где макаки бесят толпу. Макаки, если подумать, и впрямь смешные. Вскоре ее стало бесить то обстоятельство, что из-за ближайшего поворота показываются какие угодно машины, но только не отцовская. Одна на улице, Кэти чувствовала себя слишком незащищенной.
