И вот я здесь, на тихом, удаленном от фронта полустанке. Где-то недалеко — городок, там госпитали. Как надоедную мошкару, гоню от себя мысли о делах, сейчас такие далекие, чужие... На какое-то время фронтовая жизнь, ее жестокие, цепкие будни, не отпускавшие даже во сне, воинский вагон с его особым солдатским запахом, которым, казалось, пропахли стены и полки, задание, начальство — все это вдруг потеряло реальные очертания, отодвинулось куда-то в призрачно мерцающую даль, словно фронт я оставил не несколько часов назад, а давным-давно.
Стало казаться, что на свете уже нет войны.
От полустанка к городку шла старая просека. По ней, среди мелколесья и звонкого птичьего гомона, петлял веселый проселок. Я шагал, словно утратив весомость, останавливался, смотрел в тихую голубизну. Все мое существо было наполнено озорным мальчишеским восторгом. Именно в таком состоянии люди неожиданно бросаются в пляс, поют...
Я начал громко декламировать:
Навстречу шли люди. В их движении было что-то крепкое, цельное, напоминающее солдатский строй. Но строй был не совсем обычный. Словно бойцы сбились по команде с ноги, как перед мостом, раскачивались и зачем-то подпрыгивали. На росистой зелени, на зеленой с белым одежде людей прыгали горячие радужные блики солнца.
Мы поравнялись. Да, это были бойцы, несколько парней. Одни передвигались на костылях, другие — опираясь на палки или на плечи товарищей. Звякали ордена и медали. За спиной у солдат были вещевые мешки. Некоторые бережно несли баяны, гармони. В нос ударял смешанный запах лекарств, дегтя и пота. Ослепляли белоснежные бинты и нестерпимо яркий глянец гипсовых повязок.
Бойцы двигались молча, сосредоточенно, с предельной в их состоянии быстротой, будто опасались опоздать, они часто оглядывались. Вспотевшие лица их были озабочены, взволнованы.
Сбоку, видимо за старшего, деловито шагал щупленький веснушчатый сержант с забинтованной головой.
Это было необычное шествие. Оно напоминало организованный отход раненых с поля боя.
Но здесь, в тылу?.. Они без оружия, в чистом обмундировании, у многих тщательно отутюженном.
Я остановил веснушчатого сержанта. На мой вопрос: «Чьи вы, куда шагаете?» — сержант, робея, торопливо заокал:
— На вокзал идем, товарищ майор, к своим...
Он стоял вполоборота ко мне, нетерпеливо ворочая неуклюжей от растрепавшейся повязки головой. Голос у него был тоненький, писклявый.
— К каким это «своим»?! — строго спросил я, подражая говору сержанта.
Он стал ко мне прямо.
— В свои части. Их на другой фронт...
— Ну а вы, раненые, при чем?..
— Как при чем, товарищ майор! — Досада, явная, нескрываемая, и вместе с ней обида были в голосе и на озабоченном лице сержанта. — Разве солдаты останутся? Если теперь в свои части не попадем — пиши пропало. Разве потом найдешь? И не позволят... — Видимо убежденный в неотразимости этих доводов, он взглянул на меня увереннее, смелее.
Я не сразу нашел что ответить. Уловив это, сержант поспешно добавил:
— Не опоздать бы, эшелон должен вот-вот подойти. — На усыпанном крапинками веснушек лице сержанта мелькнуло выражение радостного нетерпения.
То, что говорил сержант, было удивительно. Кто не знает о привязанности солдата к своей части, о неизменном стремлении вернуться после госпиталя или отпуска именно в свой полк, на свою, ставшую родной батарею! Далеко не всегда удается это. Даже в тех случаях, когда работники, ведающие укомплектованием войск, идут навстречу солдатским просьбам. Как же эти, в бинтах, на костылях?! Я не поверил сержанту и засмеялся.
— Куда вы такие годитесь?
— Что вы, товарищ майор! Пока доедем — поправимся. Кто — в строй, а кто — в свой санбат.
Сержант не шутил, в голосе звучало горячее желание убедить, быть понятым. Он с опаской косился на юридические эмблемы моих погон и то и дело бросал беспокойные взгляды в сторону удалявшихся товарищей. А они, очевидно встревоженные затянувшимся разговором, часто оглядывались на нас.
Должно быть, изумление, растерянность были написаны на моем лице настолько выразительно, что сержант счел себя обязанным пояснить:
— Мы, товарищ майор, гвардейцы, из ударных частей. Недавно прибыли... Здесь фронт прорывали. Нам в другие части нельзя!
На гимнастерке сержанта горел знак гвардии.
Так вот они кто!
Черные стремительные быстрины большой притихшей реки... На противоположном берегу ее, в лесах с густо поросшими осокой болотами и озерами, — главная полоса вражеской обороны. Отлично замаскированные доты, дзоты, пулеметные бронеколпаки, завалы, ряды тупорылых надолб, мины, припорошенные сухими листьями и хвоей...
