Хохлов повторил вопрос.
И тогда в Бряхине вспыхнула ярость против этого упрямого, въедливого молокососа, который с самого начала заподозрил его и настойчиво копался в «деле», подготовленном им, Бряхиным с такой тщательностью. «Теперь он ждет, что я пущу слезу и про думки свои раззвоню... Про то, как уже тогда, поначалу, когда этот сосунок велел труп вытаскивать, я почуял неладное. Не оторваться ли тебе, Горилла, пока не поздно, туда, на ту сторону? — ударило в голову. — И что за трупом напросился с этой думкой и с другой... Если уйти не удастся, то хоть в доверие к нему, лобастому, войти — чист, мол, я и для тебя же, для твоего дела, жизнью рисковал. И про то сказать, как он взял меня на поводок и все равно не поверил. Про это хочешь?!»
Бряхин поднял голову, и Хохлов увидел ощетинившееся ненавистью лицо, в эту минуту особенно похожее на разъяренную обезьянью морду, огромные волосатые кулаки на коленях. «Да, мне не удалось кончить Ляпикова, пока он полз к трупам, — казалось, говорило оно, — и это погубило меня. Твоя взяла...» Бряхин уже забыл о Ляпикове, забыл обо всем, что только что приходило в голову. Он клял себя за оплошность.
Хохлов вспомнил слова одного солдата: «Чисто обезьяна, только по-людски говорит и заместо шерсти на ней солдатская одежа».
— Чересчур много знать хочешь, щенок! — злобно прошипел Бряхин. — Как бы тебе не повредило это! — Кивнул на дело. — Кончай волынку!
Хохлов не обиделся. Он был счастлив.
В утреннем солнечном воздухе стояла удивительная мирная тишина.
Я замер, боясь спугнуть ее.
За годы войны для меня стала привычной другая тишина — тишина переднего края. Она — как до отказа сжатая пружина...
Когда я оглянулся, поезда не было. Сразу за путями непроглядной стеной стоял хвойный лес.
К поездке во фронтовые тылы я отнесся двояко: не легко было оторваться от своих частей и привычных дел и в то же время тянуло побывать хотя бы в ближайшем к фронту тыловом районе. Я, конечно, знал, что жизнь в тылу не сладкая. И все же она представлялась мне прекрасной. Должно быть, оттого, что вот уже три года я непосредственно с ней не сталкиваюсь, а в душе бережно храню воспоминания о довоенных годах. Кто здесь, на фронте, не поддается этому соблазну?! И будто по волшебству даже пустяковые события довоенной жизни становятся значительными, праздничными. Обидно, что тогда мы не замечали этого.
В такие минуты ненависть к фашизму становится ощутимой, как боль.
Будто зачарованный, бреду по безлюдной платформе, обхожу пустынные залы вокзала. В них — свежевымытые половицы, прохладная тишина. Билетная касса с зарешеченным окошком, дубовые диваны, массивные печи, обитые железом, фикус в зеленой кадке — все это, казавшееся когда-то будничным, скучным, выглядит теперь бесконечно дорогим. Так после многолетней разлуки обходят комнаты с детства памятного, полюбившегося дома.
Улыбающийся, довольный, сажусь в пристанционном палисаднике на одну, затем на вторую и третью скамейки под желтеющими шарами лип. Не хочется уходить, не хочется думать о предстоящей здесь нелегкой работе.
Меня подняли с постели по приказанию прокурора. Была блекло-серая теплая ночь. По мельканию орудийных сполохов и тяжелому раскату артиллерии я старался угадать, в какое из соединений предстоит мне сейчас отправиться.
Дверь в комнату прокурора была слегка приоткрыта. Он сидел на смятой постели. На табуретке, у изголовья узкой железной койки, стоял полевой телефонный аппарат в охристом добротной кожи футляре и горела свеча. Крупное мускулистое тело и опущенная голова его, голая, как яйцо, отсвечивали желтизной. Угрюмо сжатый рот и сдвинутые брови не предвещали ничего хорошего.
— Хохлов, — хмуро заговорил он, — вам придется прогуляться. Во фронтовые тылы. Задание прокурора фронта. — Он поднял голову и раздраженно и вместе с тем почтительно как-то покосился на телефонный аппарат.
Я сочувствовал ему: разбитый сон, дела, находящиеся в моем производстве, — их некому было передать; а главное — его заставляли делать то, что полагалось делать другим. Фронтовые тылы обслуживала сама прокуратура фронта. И территориально они были ближе к ней, чем к нам, прокуратуре армии. Было из-за чего злиться.
Он продолжал мягче и более заинтересованно:
— Дезертирство из госпиталей. Странные и тревожные сигналы. Поезжайте первым поездом. Дела оставьте секретарю. — Устало зевнув, он взглянул на мое заспанное лицо, на плащ и видавший виды портфель, которые я держал в руке.
— Вернетесь, Георгий Николаевич, отоспитесь.
Горько усмехнулся. Должно быть, вспомнил, что еще ни разу не удавалось осуществить это.
«Собирался на передовую, — размышлял я, бодро шагая к поезду, — а еду в тыл. Что меня ждет там?» Представляю себе: преждевременная отправка раненых в строй, неосновательные отказы в отпусках... Болезненно чувствительные к несправедливости, нередко капризные раненые, иногда просто скандалисты. Растерявшееся начальство. В результате... Средства? Вплоть до самых крутых.
