Хохлов не мог знать, что томик рассказов Горького, замусоленный, без переплета, который Ляпиков хранил в своем вещевом мешке, достался ему недавно от соседа по нарам в батальоне выздоравливающих. В «Караморе» впечатлительного Ляпикова поразила необыкновенная сила убедительности. Впитавший в себя вместе с воздухом своего времени непреодолимое отвращение к предательству, к любым его проявлениям и формам, он не почувствовал отвращения к герою рассказа. Это было ново и непонятно. Непонятно было также, для чего Горькому, великому человеколюбу, непримиримому врагу всего, что принижает человека, понадобилось писать «Карамору». Несколько дней Ляпиков думал об этом, но так ни до чего и не додумался. Он решил спросить об этом свою школьную учительницу по литературе. Но вскоре попал в штрафную роту, а писать оттуда было неудобно. Отложил до возвращения в полк.
Понятых Хохлов встретил торжественным молчанием. Показав жестом на письмо Ляпикова, он сказал им почему-то очень тихо, почти шепотом:
— Ознакомьтесь.
Прочитав, они молча уставились на следователя широко открытыми глазами. Они выражали удивление, испуг, недоверие.
Хохлов пояснил им все, что было необходимо. Они молча подписали протоколы, но следователь видел по их глазам, что они ему не поверили. «Видимо, решили, что письмо сочинил я».
Оставшись один, Хохлов тщательно побрился, умылся ледяной водой, подшил дело и прибрал в землянке. Он постарался придать ей тот вид, который она имела при Афонском. После этого он послал за Бряхиным.
Заспанное лицо Бряхина выражало скуку и недовольство. «Сколько можно? — казалось, говорило оно. — Осточертела мне вся эта волокита!» Он сел, осмотрелся. Прищуренные глаза неожиданно оживились, будто увидели что-то такое, что поражало своей необычностью. В них вспыхнули огоньки любопытства, недоумения, надежды...
С тех пор как здесь, в этой землянке, поселился следователь, Бряхин еще ни разу не видел ее в таком образцовом порядке, как сейчас. Такой она была, когда в ней жил покойный старший лейтенант. Вон и посуда вымыта, и аккуратно сложена в ящик из-под снарядов, и пол подметен, и в вешалку вставлены колки... На столе, который все эти дни был завален бумагами, теперь лежали пухлое подшитое дело, портфель, из которого выглядывало грязное вафельное полотенце, вещевой мешок... Он где-то уже видел этот мешок. У следователя все шмутки в портфеле. Почему мешок на столе? Этого раньше не было. Где же он видел его? Вспомнил. Это же мешок Ляпикова! Он валялся здесь, в землянке, в углу. Вон и знакомые буквы выглядывают, жирные, фиолетовые: ЛЯП... Но что все это означает? Уж не собрался ли следователь восвояси?.. Вызвал, чтоб объявить... Но что? Закрытие дела?..
Где-то в глубине души Бряхина билась надежда, но в глазах постоянно метались настороженно-тревожные огоньки.
Бряхин пристально посмотрел на следователя. Он еще раньше заметил, что тот побрился и выглядит гораздо свежее, чем несколько часов назад. Но только сейчас ему бросились в глаза необычно бодрый, веселый вид Хохлова, торжествующая улыбка на усталом лице.
«Что-то не похоже на конец дела, — прикидывал Бряхин. — Неужели этот сосунок что-нибудь пронюхал? Но откуда? Не может быть!..» Он чувствовал, как волна тревожного ожидания, вытесняя не успевшую окрепнуть надежду, охватывает тело мутным холодком. От него подташнивало, натекала в рот густая, липкая слюна.
Массивное туловище Бряхина подалось вперед, верхняя челюсть выдвинулась несколько более обычного, прищуренные глаза впились в лицо следователя.
Ткнув пером в вещевой мешок. Хохлов как ни в чем не бывало спросил:
— Бряхин, вам этот мешок знаком?
Часа два назад, на предыдущем допросе, Бряхин, не задумываясь, ответил бы на этот немудреный вопрос утвердительно. Сейчас же, почувствовав нюхом бывалого зверя что-то неладное, он счел за благо соблюсти осторожность:
— Что я, все мешки должен знать?
— Все, конечно, трудновато, — спокойно возразил Хохлов. — А этот вы не раз видели, Бряхин. Наверно, и в руках держали. Возьмите, присмотритесь.
Взяв мешок, Бряхин сделал вид, что внимательно рассматривает его. Повертев в руках, он осторожно, как кладут взрывоопасный предмет, положил его на стол.
— Узнали, Бряхин? — спросил Хохлов тоном, в котором прозвучала абсолютная незаинтересованность.
То, что мешок побывал в его, Бряхина, руках, что он мог рассматривать его сколько угодно, что, как и следовало ожидать, в этом простейшем предмете не оказалось ничего мудреного, достойного внимания, если не считать консервов и мыла, которые он дал Ляпикову, самый вид мешка — мирный, безобидный — все это подействовало на Бряхина успокаивающе. «Наверно, понадобился какой-нибудь протоколишко о вещичках покойного, — решил он. — Хочет, чтобы я подтвердил». — Он ответил, насколько мог, безразлично:
— Да, вроде предателев, ляпиковский...
