— Не сохни, Вася. Скоро будут тебе яблочки, по полтонны каждое, огурчики из шестистволки... Накушаешься...
— Там дед какой-нибудь пристроился уже.
— Колхозный пасечник. Медком Настеньку потчует.
— Балда! Пасечник отец ему.
— Хиба не знаетэ? Його пригласылы до военкомату та сказалы: «Жэнысь, Васенька. Службу при молодой жинке нести будэш».
— Нет, когда Вася женихался, думал: хоть будет кому по нем панихиду справить...
Бойцы смеялись. И было ясно, что о Васиной женитьбе, о Настеньке шутили уже не раз.
Я смотрел на них и думал о том, что, должно быть, не просто, совсем не просто вот так, как они, пренебрегая собой, прежде времени идти на передовую. Особенно им, не новичкам, знающим войну не только по книгам и популярным фильмам. И не потому ли сквозь браваду и показное спокойствие нет-нет да и прорвется тяжкий вздох или вдруг погрустнеют глаза и мелькнет в них мучительное раздумье: не «вывернуться» ли тоже, пока не поздно, в провожающие, а там, после излечения, может, пустят на побывку (разве от такого отказываются!). Кто знает (на войне как-никак убивают), доведется ли?..
О чем думают они, что вспоминают в этом по-довоенному безмолвном лесу? Другую тишину — тишину перед боем, от которой бросает в холодный пот? Или родной дом и своих Настенек? Или гарь пепелищ, рев, лязг, кровь и трупы?..
Какая сила движет ими? Только ли фронтовое братство, солдатская солидарность, преданность однополчанам, тем, которых они ждут сейчас, и тем, память о которых священна для них?..
Нетерпение солдат росло. Они то и дело смотрели на семафор, припадали к рельсам, засыпали вопросами дежурного по станции. Молодой, щеголеватый, с ленточкой ордена Ленина на форменном флотском кителе, он легко действовал левой рукой (вместо правой — был пустой рукав), с солдатами обращался так, словно это было для него привычным занятием. Меня удивили его терпение и какая-то одухотворенная взволнованность. Мы разговорились.
— Это не первый случай, — рассказывал он, поглядывая ласковыми глазами на бойцов. — К каждому эшелону приходят, а эшелоны пошли густо...
О себе он рассказывал мало. Воевал на Балтике, на морских охотниках. Конвоировали «щуки», «малютки», высаживали на вражеском берегу своих. Во время одной такой высадки оторвало осколком руку. Нашел себе дело здесь, в родных местах.
Я осторожно спросил:
— Можно ведь эшелоны пускать на проход?..
Он посмотрел на меня, как мне показалось, с сожалением:
— Уже пробовали, с месяц назад. Эшелон с гвардейцами пропустили по требованию начальника гарнизона без остановки. Конфуз получился. Сами должны понимать...
— Как же они узнают о подходе эшелонов? — не отставал я.
Он ответил полушутя-полусерьезно:
— Сам не пойму. Чутье у них, что ли, такое?.. — Улыбнулся как-то странно, загадочно.
Я понял, что стал очевидцем необыкновенного явления.
Под радостные возгласы бойцов медленно поползла вверх красная рука семафора и, вздрогнув, остановилась. Над зубцами леса растворялись прозрачные хлопья голубоватого дыма. Наконец, сверкая лакированной грудью, вынырнул паровоз. И если бы не его пронзительные, перекрывающие людской гам гудки, могло показаться, что эшелон бесшумно влетел на станцию.
В дверных проемах пульманов толпились солдаты. Неистовый рев, свист сотен глоток вырывался из вагонов волнами. Мелькали юные, озаренные радостью лица, поднятые для приветствия руки. Навстречу им несся с земли сплошной восторженный гул десятков голосов. В воздух горячо взмыли костыли, палки. Из пульманов на ходу высыпали бойцы. Толкая друг друга, неистово крича, они бежали навстречу мелькавшим вдоль поезда белым повязкам.
— Вадька! Живой?..
— Вот и встретились! А ты говорил...
— Лишь бы цел черепок!
— Колечка! Давай до нас, в наш вагон!
— А где Санька?
— В дороге... Не довезли.
— Как нога, браток?
— На Юг, говорят...
— Старик! Да ты молодцом!
— Смотри, Жора! Он как боров! Что значит сосновый бор!
— Юрка! Чертяка!
— Ваши за нами жмут!..
Они кричали разными, но схожими голосами — не только восторженностью, но и напускной грубоватостью, чтобы прикрыть ею мужскую нежность. Взрослые люди смеялись звонким, заливчатым смехом, обменивались по-мальчишески петушиными толчками. Но чтобы понять, что скрывалось за всей этой показной грубоватостью, надо было видеть глаза этих людей. В них было такое, что можно понять, только зная истинную цену фронтовому братству. И не оно ли, скрепленное совместно пролитой кровью, испытанное на верность, на прочность самым точным на свете способом, может с бо́льшим правом называться кровным, чем то, другое, неведомое, возникающее по рождению?!.
Пожилые женщины, дети совали солдатам ватрушки, лесные орехи, клюкву в туесках, торопливо наполняли молоком, квасом солдатские котелки.
— Чему радуются? — сказала высокая старуха в черном платке. — Не к матерям — на смерть едут. Мово сынка еще в сорок первом...
— Встрече радуются, мамаша, — отозвался однорукий дежурный, не отрывая глаз от эшелона. — Воевали вместе.
