Откуда-то сзади, близко ударил в уши орудийный выстрел. Снаряд прошуршал над Важиным, разорвался в Нойхофе. Важин посмотрел в ту сторону. В белесой пелене тумана тускло блеснул клок пламени. Снова бухнуло. Из полукруглых окон кирки вырывались жирные, в оранжевых пятнах спирали черного дыма. Немецкий пулемет замолчал. В Нойхофе один за другим взметались каменно-земляные фонтаны...
В щетине озябших щек Важина застряли медленные слезинки горького, непрочного военного счастья. Тыльной стороной ладони он размазал их по щекам.
Ночью батальон, в который входила рота Важина, был выведен из боя. Он разместился на окраине разрушенного городка с трудным названием.
Важин сидел в офицерском блиндаже-доте, оборудованном в подвале развороченного снарядом дома. Здесь было тепло — высокая чугунная печь не успела остыть. Откинувшись в мягком с отлогой спинкой кресле, Важин с наслаждением вытянул гудящие ноги. Вдруг он почувствовал жаркое покалывание во всем теле, будто зашевелились в нем тысячи горячих иголочек. Вскрикнув, он вскочил и увидел перед собой бледное лицо дежурного телефониста.
— Товарищ старший лейтенант, никак не добужусь вас. От комбата к телефону требуют.
Солдат совал Важину трубку полевого телефона с такой поспешностью, будто та жгла ему руку.
Еще совсем недавно застенчивый очкарик Федя Федюков — Два Фе, как звал его Важин, — был таким же, как он, ротным командиром в их батальоне. Комбатство свалилось на него под гром орудий, когда еще не успела осесть пыль после прямого попадания снаряда в командный пункт батальона. В это время в батальон прибыл командир корпуса. Наблюдая успешные действия роты Федюкова, он тут же поручил ему командование батальоном.
Важин взял трубку.
— Костя, почему в твоем донесении нет ни слова о людях, которые выручили тебя под Нойхофом?
Голос у Федюкова был густой и значительный.
Важин, конечно, сразу понял, о какой выручке говорит Федюков. Вспомнил свое донесение о взятии Нойхофа. «Рота, встретив чрезвычайно сильное сопротивление противника, решительной атакой преодолела огневую полосу и овладела сильно укрепленным опорным пунктом, захватив...» Шли данные о пленных, трофеях, а о захвате «тигра», закопанного немцами в землю, упоминалось дважды. Теперь ему стало не по себе от этого хвастовства. Надо же было, черт возьми, ни одним словом не обмолвиться о пушкарях, которые спасли от гибели роту и обеспечили выполнение задачи! С другой стороны, при чем тут он, если установить этих неизвестно откуда взявшихся представителей бога войны, несмотря на принятые меры, не удалось?! Как боги, невидимы. Но ведь надо было хоть упомянуть о самом факте. Да и поиски-то были больше так, для очистки совести. Успех под Нойхофом свалился на него как манна небесная. Небось Два Фе заподозрил, что он, Важин, умолчал сознательно, на орденок, мол, нацелился. Недовольный собой и тем, что его, усталого, разбитого, подняли по такому не очень существенному и совсем не срочному делу, Важин уныло пробубнил:
— Не понимаю, товарищ «двадцать второй», о чем вы...
Хриплый голос Важина звучал фальшиво.
— Не прикидывайся. Костя, — бухало из трубки в меру начальственно, в меру товарищески, с той интонацией в обращении на «ты», которая, не умаляя отношений подчиненности, давала право отойти от официального тона. — Если бы не эти солдатики, не видать тебе Нойхофа как своих ушей. Скажи честно, что...
— Разве это были не дивизионные самоходки? — перебил комбата Важин. Он, конечно, знал, что они подошли позднее, после взятия Нойхофа, и прикинулся незнающим с единственным намерением — позлить Федюкова.
— Не валяйте дурака, Важин!
В голосе Федюкова послышались металлические нотки.
Важин поморщился: «Два Фе набирает силу».
— Разберитесь и к утру доложите! «Ноль восьмой» приказал представить этих людей к награде.
Поиски таинственных артиллеристов возобновились. Командиры взводов лично опрашивали солдат. Те спросонок не сразу понимали, чего от них хотят, а поняв, бормотали, не в силах поднять пудовые веки: «Туман... Не видали...» Справились в ротах, которые действовали под Нойхофом правее и левее роты Важина. Безрезультатно.
— Черт их побрал бы, этих невидимок! — злился Важин, думая о потерянной для отдыха ночи и крутом нраве комдива Букатого, который не любит повторять своих приказаний. Теперь он с нетерпением ожидал возвращения из медсанбата ротного старшины. Тот должен был опросить раненых.
Старшина вернулся к утру. Заговорил с ходу, тяжело дыша и вытирая на пугливом, загнанном лице обильный пот:
— Товарищ старший лейтенант, солдату Прохорову из второго взвода сказывал сержант Сидоркин — его в армейский госпиталь эвакуировали, — будто это пушкарил грузин с усиками, из вчерашнего пополнения. А еще кто — не говорил.
— Давай его сюда! — крикнул Важин.
Перед Важиным навытяжку стоял высокий, смуглый юноша. Пучок солнечных лучей, бивших в подвал через восточную амбразуру, выхватил из полумрака припухлое лицо с печальными миндалевидными глазами. Растерянно мигая, они смотрели доверчиво и чуть-чуть испуганно, а над ними удивленно застыли черные крылья бровей.
