Откинувшись в кресле, Важин с интересом разглядывал бойца. От того особого шика, в один выдох, с каким он доложил о себе: «Рядовой Буладзе...» — Важин приподнялся. «Здесь, на переднем крае, нам не до этого». На бойце было чистое, подогнанное под офицерское обмундирование. Хмуро сузив красные веки, Важин посмотрел на свои грязные, неуклюжие бриджи, на длинную, как ночная сорочка, гимнастерку. Он почувствовал острое и стыдное желание чем-нибудь принизить этого не в меру красивого и, видимо, удачливого юнца. Буладзе смущенно прятал глаза. «Скромный», — отметил Важин. Надо было бы начать, как это заведено, с обстоятельной беседы, но желание выяснить главное, чтобы скорее доложить начальству, было так велико, что командир, не утерпев, выпалил:
— Ты бил из пушки по Нойхофу?
Вопрос прозвучал так, будто стрелявший из пушки был виноват.
— Я, — робко ответил тот, краснея.
— Чудак, что же ты взводному-то не признался?
Буладзе молчал.
— Кто еще был с тобой, красна девица? — нараспев спросил Важин. Он уже не сомневался, что теперь легко узнает остальных пушкарей.
— Один я, — не поднимая головы, тихо, будто в оправдание, ответил боец.
— Один?! — Важин усмехнулся. — Шутник ты, Буладзе.
— Я серьезно, товарищ старший лейтенант.
Боец виновато улыбнулся.
Важин вскочил так, будто его с силой вытолкнули распрямившиеся в кресле пружины.
— Ты что? Вздумал дурачить меня?! — гаркнул он что было мочи.
Еще секунда — и сорвались бы другие, резкие и, наверно, обидные слова, но они вдруг словно застряли в горле. Остановило ли его выражение обреченности на ставшем вдруг замкнутым лице бойца, или понял он, что человек, который хочет присвоить чужую славу (именно это пришло ему в голову в первую очередь), не станет скрывать своего участия в этом действительно славном деле? А может быть, просто вспомнил он, от какой беды избавила его роту находчивость этого бойца? Так или иначе, но Важин, к двадцати шести годам испытавший ту меру человеческого страдания, которую может принести только война, почувствовал, что тот говорит правду, хотя в этой правде и не все ясно. Но он никак не мог понять, как один человек, будь то даже настоящий артиллерист (не из тех пачкунов, что не сумели подавить огневые точки в Нойхофе), может совершить такое...
На ломберном столике, стоявшем между двумя креслами, коптила немецкая плошка. Ее следовало погасить — в подвале было светло, но Важин не замечал этого. Почти вплотную подойдя к Буладзе, он уставился на него так, как когда-то в детстве до неприличия откровенно впервые рассматривал негра.
— Как же это ты?!
В голосе еще чувствовалось недоверие.
Застенчивые глаза юноши ожили, вспыхнули яркими огоньками.
— Наш взвод наступал вторым эшелоном. Мы обогнали пушки. Залегли под огнем. Потом наши орудия замолчали. Я подумал: может, надо помочь... Побежал и наткнулся на орудие без расчета. Посмотрел — годное. Ну и...
Буладзе потупился.
Важин вспомнил убегавшего под Нойхофом бойца. «Тот не выдержал, убежал спасать свою шкуру. А этот...» Он сделал движение, чтобы пожать юноше руку, но вдруг неожиданно, как обвал, прогрохотал сиповатый бас ротного писаря.
— Товарищ старший лейтенант, в списке личного состава никакого Буладзе нет!
Буладзе замер.
— Что ты мелешь, Петров? — откашливаясь, раздраженно бросил Важин.
Петров, насупившись, молча подал командиру список. Тот пробежал его глазами.
— Что за чертовщина! — Он посмотрел на бойца с недоумением. — Ты прибыл с маршевой ротой?!
Буладзе кивнул.
— Тогда в чем дело?
Буладзе, потупившись, молчал. Его лоб был густо усеян холодными бисеринками пота.
— Отвечай, Буладзе! — крикнул Важин, пытаясь заглянуть ему в глаза.
— Я сбежал из училища, — едва шевеля белыми губами, выдавил из себя юноша.
Длинные брови Важина поползли вверх. Лицо его стало холодным, непроницаемым, и он строго спросил:
— Предъявите документы!
— У меня нет документов.
Буладзе сказал это громко и внятно, но почти не слышал себя, а голос командира доходил до него так, как при стрельбе голоса орудийных номеров.
— Что?! — В этом хриплом «что» было не только недоумение и гнев, но и едва уловимая нотка радостного испуга от ударившего в голову подозрения. — Где же они?!
— Уничтожил...
— Уничтожил? — губы Важина скривила язвительная усмешка. — Как же прикажете убедиться, что вы курсант? А не немецкий шпион?
Не отрывая от Буладзе загоревшихся глаз, Важин громко скомандовал:
— Петров! Возьмите двух бойцов и на полусогнутых, под вашу личную ответственность, — в полк этого...
Он хотел сказать «шпиона», но неожиданно осекся. Ведь шпион не стал бы стрелять по Нойхофу и уж наверняка был бы при документах. Но решение свое Важин не изменил: осторожность и бдительность в боевых условиях были сильнее других соображений.
Я знал, что случаи дезертирства на фронт не были редкостью. Беглецов, как правило, вылавливали в пути. Только немногим счастливчикам удавалось прорваться на передовую и участвовать в боях. Таким счастливчиком оказался Гиви Буладзе. Бойцы маршевого подразделения поняли его с полуслова.
