Он шагает в свет, и я узнаю начальника отдела, в котором служит отец. Капитан госбезопасности Чуцкаев. Он в штатском, в этом отделе чекисты не носят форму.
— Нина Степановна дома?
И я чувствую, как леденеет язык, как дубеет кожа лица и начинают прыгать губы. Я уже все понял. Они еще не сказали ни слова, а я догадался…
— Отец? — мне кажется, что я произношу это слово, но на самом деле я только мычу.
Чуцкаев молча кивает.
— И… Никакой надежды? — Господи, Господи, ну за что, за что…
Штатский слегка раздраженно подталкивает меня в прихожую:
— Мальчик, об этом не говорят на лестнице.
— Я вам не «мальчик», — бросаю отчужденно, он ежится, пожимает плечами.
— Ну, хорошо, хорошо, молодой человек!
Входим, появляется Циля Моисеевна, упирает руку в бок.
— Вы кто? Вы с работы? — У нее ужасающий местечковый акцент, мне почему-то становится стыдно. Чуцкаев с недоумением вглядывается в ее возбужденное лицо.
— Ихняя Фрекла, это кошачья дрянь, постоянно гадит в суп моего мужа! У него больные почки! Если вы не примете…
— Циля, Фекла сегодня умерла, — говорю равнодушно. — Ее понесли хоронить… Феклу, а не «Фреклу», чтобы вы себе знали.
У Чуцкаева на лице кинематограф чувств и мыслей — отнюдь не в мою пользу.
— Кота! — восклицает возмущенно… — Хоронить… кота? А где Степанида Ни… То есть — Нина Степановна? — Они вваливаются в нашу комнату и рассаживаются на стульях, на диване, снимая, впрочем, свои ушанки.
— Вот что, друг мой… — начинает штатский. — Мы пришли сообщить, что капитан госбезопасности Алексей Иванович Дерябин погиб при выполнении… косит глазом на остальных, второй штатский, круглолицый, краснощекий, кивает: «Скажи, как есть. Они ведь свои, чего там…» И первый продолжает мятым голосом: — При… Он, значит, выполнял и выполнил, ты не сомневайся ни на минуту! Ответственное задание Советского правительства. Вот так…
— У нас есть другое? Ну — правительство? — Меня несет, они мне все не нравятся, горе от потери отца я еще не сознал. — Что вы напираете о том, что оно советское?
— Мы не напираем… — вкрадчиво произносит румяный. — Это такая формула. Официальная. И второе: тебя не научили? Нельзя говорить: «напираете о том». Уж сказал бы: «на то». Понял?
Бешенство захлестывает меня. Чего они приперлись? Что им нужно? Хорошо, что нет матери. И я кричу:
— Задание?! Задание, говорите вы? Я догадался! Я не дурак! Отец уехал на Белоостров, на границу! Он там погиб, там?
Они долго молчат, переглядываются, наконец Чуцкаев тихо говорит:
— Хорошо. Но об этом ты не должен говорить никому, ты понял? Сейчас в память об Алексее мы доверили тебе, будущему чекисту, государственную тайну. И ты не вздумай наше доверие не оправдать! Это преступление, я не шучу!
Я понимаю, что он не шутит, что моя догадка, возникшая из ниоткуда, есть первый, очень серьезный удар, и не только по психике, тем более что уже через час я узнаю все, до конца, и этот осколок жутковатой политики будет кровить во мне всю оставшуюся жизнь…
Возвратились мама и Ульяна, услышав страшную весть, завыли в голос, я и предположить такого не мог. Мама? Как некая сказочная бабка? Видимо, я еще не понимал, что отец не вернется. Формальные слова не обретали смысла, не становились им.
— Вам и мальчику до совершеннолетия будет назначена пенсия.
Они торжественно уходят, Уля подает маме рюмку с валерианкой и таблетку.
— Идем ко мне, Нина, и пойми: не ты первая, не ты и последняя…
— Да какое мне дело до всех! — кричит мать дурным голосом, — какое мне дело! Нет Алексея, его нет, а не кого-то, ты понимаешь?
Они разговаривают в нянечкиной комнате, из-за дверей долетают их возбужденные голоса.
— Уля, ты ведь ненавидишь Советы, признайся! — Это мама.
— Ненавижу? — Какой спокойный голос у няньки, как медленно произносит она слова. — Оставьте, Нина Степановна. Советы уничтожили моих близких, мою прежнюю жизнь, мою Россию, наконец. Вы ведь все знаете, я ничего не скрыла.
— Не скрыла, — эхом отзывается мать. — Не скрою и я. Я не могла воспрепятствовать Алеше, не могла…
— Но вы… догадывались — зачем он идет?
— Да. Господи… Мне надо было… Нам надо было убежать. Уехать на край света. Надо было все объяснить Алексею! Все, что я поняла. Пусть только что, пусть недавно. Но я поняла… О себе надо думать!
— Глупости… — грустно говорит Уля. — Они бы нашли. Они всех находят. Знаешь, Нина, потеря велика. Но чего бы ни хотели… эти, и сам Алексей история идет туда, куда и должна. События можно ускорить, но изменить, кардинально, — нельзя! Вот, началась война с финнами, Аня Танеева там, у них, мне так жаль ее, что теперь будет, что…
И вдруг я понимаю отчетливо-отчетливо (не из мальчишеского духа противоречия — прозрачно-ясно): отец причастен к началу этой войны. Она началась потому, что он, отец, выполнил «особое задание правительства». И это значит…
— По радио сказали, что белофинны убили пятерых наших пограничников, Уля хмыкает. — Ваших, конечно. Это серьезный повод для войны, Нина. Но есть и причина: слишком близка к Петербургу граница — с точки зрения Советов. Легко убежать тем, кто обязан сгнить. По-моему — понятно…
